— Сколько у тебя воздуха в системе, хозяин? — первым нарушил молчание старик.
— В общей подаче сто девяносто два человеко-часа, на одного меня это было восемь суток, плюс два моих личных часа в ранце лежат отдельно на крайний случай, — ответил я, глядя на верхнюю строчку экрана.
— А на всех шестерых? — уточнил он.
— Тридцать два часа, — сказал я, разделив число в уме, хотя ответ знал и без того.
После этих слов я ждал следующего вопроса или крика, но женщина у переборки лишь посмотрела сначала на меня, затем перевела взгляд на старика и молча отвернулась к стене. В тот же миг поверх основных строк на моём стекле развернулось уведомление. Борт наконец сложил навешенное снаружи железо, ящики в трюме и массу пяти новых тел.
Внимание: зафиксирован перегруз судна. Масса экипажа и груза: превышение расчётной нормы. Запас воздуха при текущей нагрузке: 32 часа (6 человек). Рекомендовано: снизить нагрузку.
Какую именно часть этой нагрузки — чужие контейнеры, панели на борту или людей за спиной — следовало выбросить за шлюз ради выполнения рекомендации, система уточнять не стала. Я молча смахнул окно с экрана под шорох скафандров за переборкой, где гости пытались рассесться по углам.
Через два часа после приёма людей я наконец решился снять шлем и уже через секунду едва не надел его обратно. Воздух в объёме корвета сделался плотным и кислым — пахло чужим потом, резиной подшлемников, металлом и тканью.
Все предыдущие двенадцать суток в каюте ощущался только привычный дух жилья да вонь герметика на заплатах, а теперь в нос ударял ком испарений, разделить который на источники было невозможно. Но ещё непривычнее оказались голоса за переборкой — молодые парни переговаривались в полутора метрах от затылка, и слышались каждое слово и каждый вдох напрямую, без наушников, щелчков тангенты и радиопомех. Я пытался сосредоточиться на дозиметре, но прислушивался к шуму за спиной. Впервые за полторы недели на расстоянии руки дышали люди.
— Слышь, командир, а гальюн на корабле где? — подал голос из шлюза один из молодых, и я коротко бросил через плечо, что в скафандре.
— Во, точно так же Шестой номер во вторые сутки в канале спрашивал, помнишь? — хохотнул второй парень.
Отвечать я не стал, глядя в угол экрана, где в списке контактов висела серая строчка. Через пару секунд парень заметил молчание в рубке. Смешок оборвался, и за спиной снова зашуршали шарниры, когда один из разборщиков попытался устроиться в камере шлюза поудобнее и перевернулся в невесомости вниз головой, уперевшись затылком в крышку люка.
— В пустоте верха и низа нет, как хочу, так и вишу, — заявил он на ворчание напарника.
— Это в башке верха нет, а ботинки сейчас торчат прямо перед носом, убери ноги! — огрызнулся второй.
— Оба заткнулись и дышите реже, — не повышая голоса, велел старик, и спор тут же прекратился.
— Ты всегда так живёшь, капитан, если тут даже повернуться некуда? — тихо спросила женщина со светлым узлом волос, глядя на мои локти, зажатые между краем пульта и ранцем.
— Раньше место было, — сказал я, а когда гостья спокойно уточнила, что раньше здесь не было их, молча кивнул.
Старик опёрся ладонью о кожух сварочного аппарата и наконец представил спутников по очереди. Коротким жестом он указал сначала на парней в шлюзе, затем на женщину у переборки и на молчаливого соседа у входа в рубку.
— Меня Гордеем кличут, эти двое — Федя и Лёха, мы вместе железо разбирали ещё до бури, женщину Мариной зовут, она с четвёртых суток рядом держится, а пятого по дороге к тени с битого бота подобрали, так что пускай сам за себя скажет, если захочет, — проговорил старик.
— Марк, — представился я в ответ, на что Гордей усмехнулся в щетину и заметил, что они уже знают, ведь корвет «Мара» и титул «Неучтённый» сейчас весь канал наизусть выучил.
В углу за спиной вдруг одним щелчком сработал клапан синтезатора воды, молчавший всю дорогу от самого фронта. Я подставил стакан. Медленно выцедилось полстакана жидкости, и трубка снова затихла.
Стакан я молча отдал Гордею. Старик принял посуду пальцами в следах ожогов и выпил воду залпом; просить следующую порцию он не стал, а я ничего не обещал вслух, потому что в питьевой системе скафандра оставалось меньше половины литра, а выдаст ли синтезатор ещё воды после ожидания, не знал никто.
— А остальным воду как делить будем? — тут же подался вперёд Федя.
— Поделим на всех, но позже, а сейчас сидите и дышите меньше, — отрезал я, после чего Гордей веско перевёл мои слова как приказ сидеть молча, и парень тут же замолчал.
За первые два часа стоянки вшестером кое-что прояснилось. Туша корабля резала гамма-поток пополам, так что дозиметр в рубке теперь подавал голос лишь раз в несколько секунд, от тридцати двух общих часов воздуха оставалось ещё 30 часов на шестерых (или 180 человеко-часов в баллонах), а до сеанса связи с Никой оставалось 9 часов. Но пережить сутки в тени было мало: потом ещё нужно добраться до продавцов воздуха. Безопасность фона снаружи всё равно придётся проверять прибором и заново считать путь: после подхода, маневровых импульсов и давки в баке из семидесяти одного часа осталось 68 часов топлива при корпусе 84 %.
Когда после проверки вентилей в отсеке я снова вернулся в рубку, на единственном кресле сидел пятый пассажир в тёмно-синем скафандре. Снятый шлем лежал на коленях, а взгляд был спокойно направлен на строки экрана без единой попытки прикоснуться пальцами к панели.
Лицо у пассажира оказалось спокойным и аккуратным, волосы были коротко подстрижены. Задержавшись у входа в рубку, я почему-то помедлил и не стал с порога требовать освободить место, хотя имел на то полное право, а мужчина повернул голову и заговорил первым.
— Спасибо за помощь, Марк, — произнёс гость, а на дежурный ответ, что благодарить не за что, мягко возразил, что есть за что, и без напоминания поднялся с кресла, отступив на полшага к переборке.
При повороте левым боком под светом плафона на тёмно-синем наплечнике чётко проступил простой круг без единой линии внутри — точно такой же знак, какой стоял на пломбах четырёх контейнеров в трюме. Заметив, куда я смотрю, пассажир негромко назвал нанимателя.
— Я работаю на Тихона Бельского, и Тихон очень хорошо о вас отзывался, — сообщил мужчина, пока я медленно опускался в кресло и клал ладони на подлокотники, ощущая сухость в горле.
— Как тебя зовут? — спросил я, глядя на собеседника снизу вверх, и увидел короткую улыбку, напомнившую самого Бельского при встрече.
— Это неважно, куда важнее нахождение на борту и перевозимый груз, так что можете считать нас на одной стороне, — ответил служащий.
Переведя взгляд со счёта оставшегося воздуха на простой круг на плече и обратно, я коротко кивнул.
— Не сомневаюсь, ведь Тихон вообще знает обо мне много, — ответил я.
Глава 14. Счёт за спасение
Сто девяносто два минус сто четырнадцать давали семьдесят восемь. За девятнадцать часов стоянки под бортом лайнера каждый из шестерых человек на «Маре» израсходовал девятнадцать часов ресурса.
Глаза по привычке одиночки всё ещё искали на верхней строке экрана восемь суток запаса, однако панель показывала 13 часов на весь экипаж. Я смахнул сводку с угла стекла, но число из головы никуда не делось.
За переборкой люди давно притерпелись к тесноте — Гордей даже с прикрытыми веками держал на коленях короб сварочного аппарата. Рыжий Федя и Лёха с перебитым носом вполголоса препирались в шлюзе из-за ног. Марина почти без движения полулежала у стенки отсека, служащий Тихона тихо стоял за спинкой кресла.
За прошедшие часы гости научились двигаться синхронно. Стоило одному потянуться к карману или размять плечо, как сосед тут же без просьб поджимал локоть или отклонял корпус в сторону, а на внутренней створке двери шлюза вокруг скобы уже отпечатались серые пятна от перчаток.
На девятнадцатом часу ожидания дозиметр в рубке наконец подтвердил, что гамма-фон снаружи за границей полосы упал ещё вдвое. Дальше прятаться у чужой обшивки и тратить воздух на месте незачем. Я вывел «Мару» из тени лайнера и лёг на прежний курс к чистой зоне. По расчёту Борта до края опасной области — тринадцать часов. Минута в минуту столько же, сколько оставалось в двух подключенных баллонах.