Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Что именно лежало внутри под крышками, оставалось известно только со слов отправителя, назвавшего груз приборами. Вскрывать пломбы я не собирался — я принял по описи четыре закрытые ёмкости и намеревался сдать на склад в Новой Гавани точно такие же четыре закрытые упаковки.

Створка трюма захлопнулась. Окно «Мары» выдало сводку — Топливо: 100 часов. Свободный объём трюма: 1,2 куб. м. Груз закреплён. По геометрии от шести с половиной кубов после вычета пяти и одной трети оставалась одна целая и одна шестая куба. Округление на экране лишнего места между ремнями не давало. На лайнере придётся выбирать находки под эти щели.

Перед закрытием шлюза Тихон перебросил на пульт две точки. Первая указывала на пассажирский лайнер в двадцати часах хода в стороне от маршрута, а вторая давала курс и примерное время перехода до Новой Гавани — я перенёс цифры в журнал, дважды сверил каждую строчку глазами и связал координаты с сохранёнными условиями, понимая, что ста часов горючего с запасом хватает на следующий переход, а четырнадцать суток определяют срок обязательства.

У люка Бельский задержался. Хозяин посмотрел на меня без улыбки.

— Будьте там внимательны, Марк, ведь тишина на том лайнере совсем не такая, как на обычных баржах, и мне было бы жаль потерять вас до двадцатых суток, — предупредил Тихон.

— Мне тоже, — ответил я, после чего Бельский коротко рассмеялся и протянул руку, оставив в ладони ощущение сухого и тёплого рукопожатия перед тем, как между нами сошлись три двери шлюза.

Стоянка у «Дара Полярной» с условиями, едой, заливкой и погрузкой заняла шесть часов. Автоматика транспорта мягко освободила тросы и малым импульсом оттолкнула «Мару» в дрейф без запуска маршевых двигателей.

Я прошёл в рубку. Все шесть часов гостевания я дышал воздухом «Дара», а пустая закрытая «Мара» запас не расходовала. В старом контуре сохранились двадцать четыре часа, в покупном баллоне — сто двадцать, ещё по три часа держали малые баллоны у шлюза.

В баке светилась сотня часов тяги, в трюме лежал чужой груз, в ведомости стояло обязательство, а в желудке оставалась настоящая картошка. Я добрался до койки и лёг, не снимая комбинезона. После пяти суток бессонницы, холода и пасты из туб меня впервые потянуло в сон так сильно, что я почти поверил: сейчас усну.

Надежду прервало окно памяти борта с одной строкой сверху — Сухо. В записи без звука и длительности висел узнаваемый тёмно-синий корпус «Дара Полярной» с золотым именем вдоль борта. Теперь вплотную к транспорту стояли ещё три небольших корабля без огней и без номеров. Между четырьмя корпусами что-то двигалось, но разглядеть, кто или что перемещается между бортами, я не смог. Ни самого Тихона, ни переговоров, ни передачи сведений запись не показывала.

Кадр погас. Я открыл сохранённые условия договора и через полминуты закрыл окно обратно — там значились груз, срок и полный бак, но не было никакого объяснения трём кораблям. Три корабля без номеров могли принадлежать покупателям, партнёрам или получателям наводки на особые корабли. По кадру не выбрать. В темноте каюты я старался удержать в памяти оба факта: утренний чай в кружке Тихона и три корпуса у его борта.

Глава 8. Мёртвый корпус

На третьем заходе отметка пропала с экрана. Первые два раза я подводил корвет издали, проверяя кромку зоны, и тогда радар без помех рисовал сигару лайнера в двести метров длиной прямо по курсу. Стоило «Маре» пересечь рубеж в пять километров — силуэт растворился.

Сам экран передо мной не погас. Сетка координат, цифры масштаба в углу и три камня справа по борту остались на местах, а вот точка судна в центре исчезла так чисто, словно там, куда я вёл корвет, висела одна пустота.

Я сразу убрал ладонь с рукояти тяги. На двух предыдущих заходах с семи и шести километров я специально сбрасывал ход и откатывался назад, чтобы убедиться, что сбой не зависит от угла подсветки или тени от глыб. Оба раза на дистанции ровно в пять километров прибор терял цель с точностью до метра.

В ту же секунду в верхней части стекла зажглась отдельная строка от Борта — Контакт удерживается. Дистанция: 5,0 км. Источник: собственный контур.

Я дважды коснулся этого уведомления пальцем, рассчитывая развернуть вкладку и посмотреть устройство контура, однако никакие подробности по нажатию не открылись. Зато оснастка моего корвета впервые оказалась полезна — та самая, о несовместимости которой со штатной техникой вчера говорил Бельский. Приборы слепли наглухо, а линия «Мары» продолжала вести цель без срыва.

Объявлять эту строчку защитой от всех бед я не собирался. То, что контур удерживал точку на стекле в пяти километрах от корпуса, ещё не означало, что у самого борта у меня не откажет что-нибудь другое или что сюда вообще никто, кроме меня, не способен войти. Я оставил сообщение на виду в углу экрана. Прежде чем лезть ближе, стоило проверить остальные показатели.

Дорога от стоянки Тихона заняла у меня больше суток. После того как в памяти борта всплыла запись с тремя корпусами без огней у борта «Дара Полярной», я тринадцать с половиной часов пролежал на койке в дрейфе без сна, глядя в потолок каюты и прислушиваясь к тишине, а затем запустил двигатели и двадцать часов шёл по координатам в сторону от трассы.

Сон за все часы перехода ко мне так и не пришёл. Глаза резало от усталости, в висках стучало при каждом повороте головы, а спина под комбинезоном затекла от сидения в кресле, но стоило прикрыть веки хотя бы на минуту, как перед ними снова вставали три корабля без номеров у синего борта.

Горючего в баке после двадцати часов тяги осталось восемьдесят часов, а обшивка корвета сохранила прежние девяносто четыре процента. Старые двадцать четыре часа воздуха в бортовом контуре иссякли ещё на середине пути. На седьмые сутки автоматика уже переключила подачу смеси на покупной баллон в трюме и отъела от ста двадцати часов первые десять. Два малых баллона с рынка так и лежали у шлюза полными, по три часа каждый.

За переборкой в трюме стояли притянутые ремнями четыре контейнера Бельского и тот самый баллон, оставляя свободными около одной целой и двух десятых куба объёма. До конца двадцатых суток по договору у меня в запасе оставалось тринадцать дней.

Я помнил обещание Тихона, что выход к лайнеру окупит риск, но полагаться здесь на обычный радар было нельзя. Перед третьим заходом я заново сверил на пульте линию сближения, проверил уложенную у порога бухту троса, пересчитал четыре тюбика герметика в сумке на поясе и поочерёдно осмотрел манометры обоих малых баллонов, убедившись, что стрелки упираются в верхнюю риску.

Я дал малый импульс маневровыми. Через полчаса осторожного сближения, когда дистанция сократилась до одного километра, лайнер наконец открылся мне через лобовое стекло.

В свете выгоревшего солнца двухсотметровый светлый корпус висел неподвижно, без вращения и без единого огня на мачтах, глядя в темноту рядами тёмных иллюминаторов вдоль палуб. Ни маневровые дюзы на его корме, ни антенны связи над рубкой не подавали ни малейшего признака работы.

В нескольких сотнях метров от его скулы держались два небольших корабля одного класса с «Марой» и с номерами на бортах. У первого из них нос был смят от удара о металл, словно пилот шёл по приборам и заметил стену перед стеклом слишком поздно, а второй снаружи выглядел целым и только медленно вращался вокруг оси.

Журнал одинаково пометил оба судна строкой Объект неактивен, не выдав ни названий, ни имён владельцев. Узнать по этим отметкам, что случилось с людьми на тех катерах, ушли ли они сами или остались внутри за переборками, я не мог, поэтому просто отделил в уме слова Тихона об отказе техники от того, что видел сейчас своими глазами, и не убирал оба чужих корпуса с экрана до самой стыковки.

На последних десятках метров я гасил скорость совсем короткими толчками сопел, сверяя расстояние одновременно глазом и строкой контура. В итоге «Мара» замерла в двадцати метрах напротив носового шлюза лайнера — корпус моего корвета остался на отметке девяносто четыре процента, ни одного отказа по системам не выскочило, собственное удержание продолжало гореть на стекле, а два чужих корвета с номерами остались висеть позади за кормой.

22
{"b":"982685","o":1}