Литмир - Электронная Библиотека
A
A

В большом баллоне в трюме к концу подхода оставалось сто десять часов воздуха. Малые сохранили по три часа каждый.

Скафандр на мне числился в ведомости частью того же нештатного комплекта корабля, что и контур рубки, но верить на слово строчке в паспорте я не стал. Встав у двери шлюза, я сам по очереди проверил фонарь на шлеме, клапан выдоха, давление под оболочкой, связь с журналом и питание батареи, не пропуская ни одного пункта.

Затем я поднял правую руку в перчатке и долго ощупывал бугор герметика на левом плече. Утечки этот шов сейчас не давал, и латка держала воздух, однако я хорошо помнил, что прямо под коркой состава остаётся прорезанная резаком ткань, а снаружи, в пустоте чужого корабля, никто не прижмёт эту заплату пальцем вместо меня, если она вдруг треснет при неловком упоре.

Прежде чем опустить и защёлкнуть забрало, я вслух проговорил весь расчёт по времени, чтобы проверить цифры на слух и не перепутать порядок действий.

— Два баллона по три часа дают мне всего шесть часов. Одного хватает на три часа, второй висит на поясе. Заменю баллон на третьем часу, и не меньше часа во втором должно остаться в резерве на возвращение, — чётко произнёс я в микрофон.

Журнал на запястье тут же разбил запас на две строки — Общий запас: 6 ч 00 мин и Непрерывная автономность: 3 ч 00 мин. Выходило, что внутри лайнера мне можно находиться не дольше четырёх с половиной часов, а ещё лучше — повернуть назад к шлюзу ровно через четыре, чтобы не расходовать резерв до последней минуты.

Ещё до подхода я проверил зону связи: внутри корпуса мне не будут доступны ни чат «Рубки», ни рынок, ни внешняя справка Системы. В моём распоряжении оставались только счётчики самого скафандра, опознание видимых предметов перед глазами и очередь событий, которые журнал складывал в память для отложенной отправки после выхода из тени лайнера.

Я включил фонарь, взял в ладонь Костыль и открыл наружную створку шлюза. На боковой стенке щёлкнул отдельный счётчик: запас циклов работы механизмов уменьшился на один. Ни начального числа, ни полного остатка я не знал, но записал списание в память отдельно от дыхания. Затем оттолкнулся от порога, перелетел двадцать метров пустоты до лайнера, поймал поручень у носового шлюза и закрепил карабин троса.

С аварийным рычагом чужого шлюза пришлось повозиться целую минуту. Рукоять в нише поддавалась туго, металл шёл рывками, и каждое усилие через плечо неприятно отдавалось под заплатой на рукаве, пока защёлка наконец не подалась в сторону и створка не ушла в паз, открывая передо мной вакуум, темноту и невесомость.

Я перешагнул через комингс внутрь камеры и закрыл за собой наружную дверь лишь наполовину, чтобы трос оставался свободным. Ни воздуха, ни освещения, ни тяжести внутри судна не было — только холод металла под подошвами и тишина, в которой шуршал клапан за моим воротником.

Короткий коридор с панелями по бокам, магнитные полосы на палубе и поручни вдоль стен привели меня к открытой дальней двери, за которой в луче моего фонаря показался пассажирский салон длиной около сорока метров.

Я замер в дверях и долго стоял, держась перчаткой за косяк. Вдоль всего салона рядами по четыре тянулись кресла, развёрнутые спинками к корме. Почти в каждом кто-то сидел.

Пассажиры оставались пристёгнутыми ремнями через грудь и колени; пряжки были направлены к центру. Головы лежали на подголовниках или были опущены вниз, а видимые в полосе света лица смотрели вперёд, к носу корабля. Под одеждой остались сухая кожа да кости. Натянутые ремни удерживали каждого в кресле, словно полёт ещё не закончился и корабль вот-вот затормозит у причала.

Я медленно переводил луч фонаря от ряда к ряду, стараясь не дёргать шлемом и не метать свет по стенам. По виду салона было невозможно определить, как и когда они погибли.

В первом ряду свет выделил четыре фигуры — двоих взрослых по краям и двоих поменьше между ними. На коленях у взрослого с края поверх его ремня была отдельно пристёгнута дорожная сумка, а в маленькой руке рядом виднелся какой-то предмет, разглядывать который вблизи я не стал и сразу отвёл пятно фонаря дальше.

Во втором ряду сидели три человека, а на четвёртом, свободном месте лежала аккуратно сложенная куртка, закреплённая тем же пассажирским ремнём. Журнал тут же высветил сбоку строчку опознания, узнав саму вещь на сиденье, но не её владельца.

Выключить это автоматическое опознание я мог в два нажатия через меню на запястье. С порога я этого не сделал, а потом не захотел лишний раз поднимать руку и лезть в настройки посреди рядов, поэтому просто перевёл свет на третий ряд, где все четыре головы были одинаково опущены вниз.

Магнитные полосы палубы держали подошвы моих ботинок, и глухие щелчки шагов передавались через пластик внутрь скафандра, где в тишине уже звучали моё дыхание и ровный вентилятор за затылком. У прохода к стойкам были пристёгнуты термос и маленький рюкзак, под креслами стояли задвинутые сумки, на полках наверху под сетками лежали пакеты и коробки, а в спинках кресел торчали выключенные тонкие планшеты, по одному на каждое место.

Ни одна вещь в салоне свободно не плавала. Эта упорядоченность сумок, ремешков и сеток рядом с останками в креслах действовала на меня куда сильнее, чем если бы вокруг всё было сорвано с мест ударом или спешкой. Казалось, здесь никто даже не пытался отстегнуть пряжку и встать в проход.

У седьмого ряда я остановился и осторожно вынул планшет из гнезда в спинке. Питания в устройстве не было, экран не включался ни с одной кнопки, а сзади на крышке виднелась наклейка — «Первая волна. Посадочный номер 7–3». Журнал распознал предмет как пассажирский планшет без питания.

Я вернул планшет в спинку седьмого ряда. Корпус встал чуть криво. Поправил край пальцами в перчатке, вровень с соседними планшетами. Наклейка с номером снова скрылась в гнезде.

В двенадцатом ряду в кармане на груди у пассажира виднелся бумажный билет в пластиковом конверте. На билете повторялись та же «Первая волна», номер места и дата из цифр, точек и буквы, совсем не похожая на счёт суток в моём журнале — при попытке чтения браслет выдал отказ, сообщив, что формат не поддерживается.

У входной двери располагались два сложенных пустых кресла экипажа с заправленными в петли ремнями и пристёгнутая к полу сервисная тележка с закрытыми ящиками и пустым пакетом на ручке. Содержимое ящиков журнал определить не мог.

Я поднял фонарь и внимательно осмотрел стены и иллюминаторы вдоль обоих бортов. В освещённой части салона не нашлось ни пробоин, ни разбитых стёкол, но воздуха здесь не было. По одному отсеку нельзя было судить о герметичности всего судна, и куда делся воздух, я так и не понял.

На тёмном служебном терминале у передней стенки я прочёл знакомое название «Вахтенная ведомость». Сходство заголовка при другом начертании букв и ином расположении клавиш под экраном навело меня на мысль о какой-то старой редакции Системы, но выключенный экран больше ничего прочитать не позволял.

Двигаясь дальше вдоль рядов, я опустил луч фонаря с лиц ниже — на пряжки ремней и закреплённые у ног вещи. Проход и двери оставались пустыми, все видимые люди сидели в креслах. Журнал сам складывал в очередь одинаковые бирки с номерами мест и первой волной. Читать их я перестал ещё на шестом ряду.

Я замедлил шаг. В этой тесноте между подлокотниками мне приходилось разворачиваться боком, переставлять ноги по магнитной полосе совсем короткими шажками, на каждом метре пути проверять ладонью, проходит ли запасной баллон на поясе, и прижимать Костыль ближе к груди: любой толчок локтем по спинке кресла сразу передастся тому человеку, который остался сидеть под ремнями.

Свет фонаря выхватывал из темноты колени. В полосу луча попадали ременные ленты, ручки сумок под сиденьями, ремни на запястьях и номера на боковинах, а я старался ставить подошвы на полосу как можно мягче, хотя в пустоте без воздуха эти шаги по палубе всё равно слышал только я сам внутри собственного скафандра.

23
{"b":"982685","o":1}