Приходилось ловить каждое смещение прицела. Стоило отвлечься на запись в столбике или на шкалу дозиметра хотя бы на десять минут, как метка носа начинала медленно сползать к левому краю сетки, и я снова коротким нажимом возвращал корвет на линию.
Спать я не пытался, да и бессонница «Мары» никуда не делась. Под фоном обшивка теряла примерно по одному проценту за каждые пять часов пути. Каждое новое число ложилось в столбик на бумаге. На седьмом часу перелёта я выключил питание экрана на одну минуту: нужно было знать, запустится ли панель заново. Скулы свело, пока ждал.
Темнота давила на глаза. В погасшей рубке остался только тусклый отсвет плафона на ободке шлема да ровная низкая дрожь модуля в подлокотнике; на полпути моя рука сама дёрнулась вернуть тумблер раньше срока, но я заставил себя убрать ладонь на колено, отсчитал назначенную минуту до конца, включил экран и сверил все три вернувшиеся строки с записью на салфетке.
Общей ситуации с кораблём эти цифры не объясняли, зато подтверждали главное — Борт ещё принимает команды. Впрочем, повторять такой опыт с перезагрузкой я не собирался.
На девятом часу пути система наконец завершила частичную самопроверку и выдала перед глазами окно с результатами.
Дальний радар: отказ. Сборщики № 1, № 2: отказ. Резервный контур связи: отказ. Синтезатор воды: нестабильная работа. Проверка прочих систем: не завершена…
Третий сборщик уцелел. Я сразу заглянул в раздел навесного оборудования и увидел, что этот аппарат под днищем отдельно светится зелёным огоньком, тогда как судьба выключенного перед ударом разведчика так и осталась скрытой за многоточием.
Развернув салфетку на колене, я переписал список отказов в просветы между старыми числами — девятью и четырнадцатью — и проверил под плафоном, читаются ли буквы. Салфетка уже совсем измялась на сгибах от моих перчаток, но разобрать пометки было можно.
До назначенного сеанса с Никой оставалось пятнадцать часов. Воды в системе моего скафандра плескалось уже меньше половины литра, в рубке стояло плюс четыре градуса, а фон снаружи не думал спадать ни на единицу.
На десятом часу хода мой мигающий ближний радар принялся последовательно выхватывать из пустоты чужие отметки, которые двигались в том же самом направлении. Приникнув шлемом к стеклу справа внизу, я насчитал впереди десять огней маршевых двигателей.
Все спешили к укрытию. Корабли стягивались к точке с разной скоростью — два судна впереди шли почти вплотную друг к другу, борт о борт, словно на сцепке, а один огонёк в самом хвосте заметно отставал от остальных, и его сопло мигало рывками, явно оттого, что пилот не мог держать нормальную тягу.
Ещё через полчаса прямо на заданных координатах из темноты выступил корпус мёртвого пассажирского лайнера без единого огня. Был ли это тот самый лайнер из моей вылазки в восьмые сутки или другой корабль того же класса, застрявший в этой части сектора, я не знал. Сейчас это не имело значения: вдоль одного борта тянулась узкая полоса тени.
Места на всех не хватало. Первые подошедшие суда уже плотно жались ближе к середине обшивки, где защита переборок была гуще, но под этим козырьком помещалось лишь несколько лодок, тогда как чужих кораблей у лайнера собралось десять, а моя «Мара» подходила одиннадцатой.
Мой радар сливал тесно стоящие у борта корпуса в одно пятно, а опоздавшие тормозили прямо на внешней границе тени, не решаясь лезть внутрь с ходу. Шедшая вплотную пара без раздумий заняла место в самой середине, тогда как десятый корабль с мигающим соплом ещё только подтягивался к хвосту очереди, оставляя за кормой рваный след выхлопа.
Дорога кончилась. Фон за бортом оставался прежним, до сеанса связи с Никой Лариной было 13 часов, в баке после списанных за переход одиннадцати единиц стоял 71 час топлива, а корпус за время пути под излучением потерял ещё два процента и опустился до 86 %.
С воздухом в старой линии тоже поджимало. В покупном баллоне в трюме оставалось 2 часа дыхания, в малых баллонах скафандра — 2 часа. Два найденных на транспорте цилиндра по 96 человеко-часов в каждом стояли закрытыми у переборки шлюза.
Я проверил строки на экране и посмотрел сквозь стекло, как опоздавшие корабли остаются висеть снаружи под потоком частиц. В общем канале пока стояла настороженная тишина, но по тому, как подрагивали маневровые струи у крайних лодок, было ясно, что уходить обратно под излучение никто из пришедших не собирается.
Мне ещё предстояло дойти до самой кромки тени и найти себе место в этой тесноте. Вот только ни одного свободного участка у обшивки лайнера я в упор не видел.
Ладонь в перчатке легла на рычаг тяги. Сердце тяжело ударило в рёбра. Я сглотнул всухую.
Глава 13. Тень за корпусом
Торг в канале начался уже через четыре минуты после того, как я подвёл «Мару» к хвосту очереди. Я ещё не успел погасить инерцию у кромки и по старой привычке ждал: сейчас кто-нибудь предложит потесниться, выстроить корпуса ёлочкой или хотя бы посчитать ширину прикрытия. Спрятать от излучения всех прибывших. Но здесь уже продавали саму тень — как раньше глоток воды, чужие снимки из архива и координаты стоянок.
Я провёл корвет вдоль границы и сверился с дозиметром. Снаружи за линией борта счётчик трещал с прежней частотой, отнимавшей по проценту обшивки за пять часов, а стоило завести нос за тушу мёртвого пассажирского лайнера, как показание прибора падало вдвое.
Укрытие оказалось тесным. Полоса тени вдоль правого борта лайнера тянулась примерно на двести метров в длину и уходила в глубину не больше чем на два километра. Внутри без риска зацепить соседа дюзой помещались от силы семь кораблей. Подошло нас уже одиннадцать.
Из рубки сквозь стекло справа внизу было видно, как первые семь бортов намертво вжались в обшивку погибшего судна. Их корпуса перекрывали друг друга в два ряда и висели так плотно, что сдвинуться в сторону хотя бы на десяток метров там не мог уже никто.
Первым делом я прогнал развёртку ближнего радара в надежде увидеть вытянутый силуэт катера с тремя длинными антеннами. «Кассандры» среди отметок не было.
У катера Ники нет ни брони, ни даже шлюза. На салфетке записаны координаты её укрытия за небольшим обломком в стороне от трассы. До сеанса связи оставалось около тринадцати часов; дошла ли она до своей точки, я не знал. «Мару» я удерживал в самом хвосте полосы, на стыке теней кормы и правого борта. Фон здесь был чуть выше, чем в середине. Три компрессора слева и экран из панелей справа перекашивали корвет, и примерно раз в минуту приходилось давать импульс маневровыми, чтобы не снесло наружу.
— Давайте сразу решим, кто тут лишний, — произнёс в эфире мужской голос без приветствия.
В ту же секунду в разговор вклинился знакомый баритон, который я узнал ещё до того, как на краю стекла высветился позывной Сухаря. Память тут же подкинула вторые сутки после переноса, расценку в пять клёпок за четверть литра воды и торг за бесполезный телефон.
— Середина полосы у борта идёт по двести клёпок, место с краю — по сто, — объявил Сухарь таким тоном, словно зачитывал прейскурант со складской доски.
— А гарантия какая? — тут же спросил кто-то с границы тени.
— Моё дело назвать цену и свести стороны, а уступать место и давать гарантию будет тот, кто отойдёт от стенки. Я беру свои десять процентов за посредничество, так что из двухсот клёпок сто восемьдесят падают продавцу на счёт, а двадцать остаются мне за порядок, — пояснил Сухарь.
— А если у меня и сотни нет? — выкрикнул срывающийся голос сзади.
— Значит, твоё место за краем полосы, друг, без обид, ведь цена для всех одна, иначе мы тут просто перебьём друг другу сопла, — без злости или насмешки ответил посредник.
Я посмотрел на сетку ближнего обзора. Ни одна из семи отметок у правого борта лайнера не шевельнулась.
Сам расчёт Сухаря я понимал прекрасно — он пытался назначить такую сумму, при которой уступить место в тени стало бы выгоднее, чем принимать таран в тесноте и тратиться потом на ремонт обшивки. В моей кассе лежало 1400 клёпок, и я без колебаний отдал бы сейчас двести за стоянку в середине полосы, чтобы спокойно дождаться сеанса с Никой и сберечь корпус. Только посредник торговал чужими местами. Продавца у стенки не было.