Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Отметка двадцать один подарила мне одну секунду тишины. Помехи в наушниках вдруг расступились, и я отчётливо услышал её короткое, ровное дыхание — один вдох и выдох. Статика снова захлопнула линию.

На двадцати двух минутах корпус показал 89 %. Экран теперь гас и мигал раз в минуту, и всякий раз я ждал, что стекло передо мной больше не включится, а я останусь сидеть в ослепшей консервной банке до самого конца бури.

Когда часы показали двадцать пять минут, сквозь треск и свист до меня почти целиком долетел один вопрос — «Живой?». Я тут же выдохнул в микрофон короткое «Да».

На отметке двадцать шесть минут мне вдруг вспомнились четыре контейнера Тихона Бельского за двумя переборками в трюме. До удара я осматривал только пломбы с кругом Конклава. О содержимом ящиков и о том, как груз переносит гамма-поток, я ничего не знал. Отстегнуть ремни и выйти из защищённой рубки ради проверки трюма сейчас было нельзя.

Даже если там внутри под свинцовыми печатями плавилось что-то бесценное, сделать с этим из пилотского кресла я ничего не мог. Срок доставки до конца двадцатых суток никто не отменял, но сначала требовалось просто дожить до утра.

Через минуту, на двадцати семи, строка перегрузки цепей внезапно исчезла с экрана без всяких объяснений. Контур снова писал норму, хотя я ещё долго продолжал с недоверием коситься на пустое место в углу.

Когда пошла минута номер двадцать восемь, я вызвал на стекло схему обшивки по секторам и сравнил между собой два борта «Мары». Справа, где поверх шпангоутов внахлёст висели двенадцать панелей и две двери со склада, проценты прочности уходили заметно медленнее, чем на открытой левой стороне, — разница достигла уже двух процентов. Хорошо, что не успел продать эти листы.

Тридцать минут. Я переводил глаза с часов на исправность корпуса и считал вдохи. От духоты в шлеме дыхание то сбивалось с двенадцати вдохов в минуту на четырнадцать, то возвращалось обратно. На отметке тридцать три минуты обшивка просела до 88 %.

Ещё через минуту, на тридцати четырёх, я не выдержал и позвал её в канал просто по имени — «Ника». В ответ из динамика пришли три неразборчивых слога; я крикнул в микрофон, что нам осталось продержаться три минуты, но услышал один только шум.

Отметка тридцать пять. В гуле дозиметра впервые появились короткие паузы, которым я сперва даже не поверил, тем более что мой собственный обратный счёт вдохов окончательно сбился где-то около девяностого вдоха.

Затем, на тридцати шести минутах, очереди прибора сократились до двух-трёх щелчков. Наконец на исходе тридцать седьмой минуты после длинной паузы треугольник погас, и строка состояния сменилась на остаточный фон — острая фаза закончилась, хотя смертельный при долгой стоянке поток за бортом никуда не делся.

В первую же минуту фона я толкнул вперёд рычаг прогретых маршевых двигателей и вручную ввёл с салфетки курс на укрытие. Двигатель принял тягу мягко, без единого рывка.

Одновременно я зажал тангенту и снова позвал Нику. Из каши шума мне удалось выдернуть три обрывка — «слышу», следом «фон» и «уходи сейчас»; я тут же крикнул в ответ, что уже дал ход и держу координаты перед глазами, но подтверждения с той стороны не пришло.

Ещё через несколько секунд сквозь треск пробились обрывки «у меня» и «выгорело», затем «не всё» и, возможно, «потом». Я попросил повторить, что именно выгорело. Ответил вой помех. Я по очереди щёлкал всеми режимами последнего основного канала — узкий луч, широкий, открытый, аварийный, — менял наклон антенны и даже подавался корпусом вперёд в ремнях, будто от моей позы перед пультом зависела чистота приёма.

Ничего не менялось. Понять, что именно повреждено на её катере, что выбито у меня самого и сколько помех даёт сам фон вокруг, я не мог, а когда я выкрутил громкость до упора, её голос стал звучать громче, но слова сливались в гул, и паузы между попытками росли — шесть секунд, восемь, двенадцать.

Вдруг посреди треска чисто прорезалось одно слово «Сеанс». Почти целую минуту в наушниках тянулась статика, а затем Ларина сумела продавить сквозь шум одну целую фразу без единого пропуска.

— Следующий сеанс через сутки, в тот же час.

Дрожащей в перчатке рукой я сразу записал это условие на салфетке прямо под координатами и дважды громко повторил подтверждение в канал. Ответа не последовало.

Ещё около пяти минут я сидел неподвижно, наклонив шлем к пульту и пытаясь дышать как можно тише. Лёгкие после получаса духоты не слушались. Громкость и так стояла на пределе. Дальше потянулась слепая дорога, во время которой я каждые десять минут по часам пульта нажимал тангенту и вызывал её дважды — сначала по имени Ника, потом по позывному Ланцет.

Эфир молчал. К третьему часу перелёта я уже перестал ждать, что из шипения вдруг вынырнет её голос с хрипотцой, но всё равно продолжал звать по расписанию, боясь пропустить её ответ.

На шестом часу хода я наконец прекратил вызовы, сберегая передатчик последнего канала от перегрева. Сам приёмник я, впрочем, оставил включённым и по въевшейся за день привычке всё ещё ловил в уме полсекунды задержки между своим мысленным вопросом и очередным щелчком шума.

В голове то и дело крутились её слова про потерю. Остаток её воздуха, состояние корпуса — ничего не понять. Час следующего контакта я знал твёрдо. Чтобы случайно не затереть пометки перчаткой, я продублировал запись о сеансе на обороте салфетки, добавил время по пульту и обратный отсчёт от конца острой фазы. Сличил обе стороны. Услышала ли Ника моё подтверждение, я так и не знал.

Идти приходилось почти вслепую. Без сгоревшего дальнего радара мой обзор сжался до трёх километров перед носом, да и ближний радар мигал, пропуская целые куски пространства, поэтому весь этот одиннадцатичасовой путь я вёл «Мару» по выписанным на бумагу числам курса, памяти сохранённых отметок и коротким всплескам обзора, сразу отвергнув форсаж как верную гибель для пережившего удар двигателя.

Бумага заменяла приборы. В конце каждого часа я переносил в столбик на салфетке воздух, корпус и оставшееся время до сеанса, стараясь писать помельче, чтобы на клочке хватило места до конца маршрута.

На втором часу я откинул забрало и попытался набрать воды из синтезатора, но клапан за спиной издал один щелчок вместо привычных двух.

Воды не было. Вторая попытка закончилась точно так же — после одиночного щелчка до выдачи воды дело не доходило. Насос это или управление, по одному звуку я определить не мог; палец задержался над кнопкой. В третий раз я нажимать не стал.

Питьевой воды на корабле оставался ровно один литр — во встроенной питьевой системе моего скафандра. Лёд мне попадался за несколько суток до этого, в коридоре. Теперь с мёртвым дальним радаром я не видел, где его искать, а выходить за ним в этот поток наугад не собирался. Я снова закрыл шлем и стал пить строго по одному глотку в час. После первого приходилось зубами выталкивать трубку изо рта — иначе сделаю второй. На вкус после меди во рту вода была совсем пресной. Уходила в горло мгновенно, облегчения не приносила.

Подогрев каюты я не трогал. Состояние силового контура оставалось неизвестным, и лишняя нагрузка могла в любую секунду добить уцелевшую автоматику, поэтому через четыре часа хода температура в рубке опустилась до плюс восьми, а через шесть — до плюс пяти градусов.

Внутри становилось всё холоднее. Скафандр ещё грел от своих батарей мои пальцы в перчатках и спину под ранцем, тогда как лицо за стеклом шлема ощутимо мёрзло, а каждый выдох оставлял на нижней кромке забрала узкую полоску конденсата, которая тут же исчезала под обдувом.

Три компрессора на подвеске слева по-прежнему уводили нос на полградуса влево, а переставленные перед бурей на правый борт двенадцать панелей и двери добавляли кораблю крен. Каждые полчаса я вручную правил курс по салфетке и последней ближней точке. За одиннадцать часов достаточно накопить ошибку в пару километров — и пройду мимо тени лайнера. Её ширина не дотягивала и до двух километров.

35
{"b":"982685","o":1}