Я не выключал приёмник десять минут, затем прождал ещё двадцать и снова повторил вызов в никуда. Ника не отвечала.
Я вывел на экран сетку и прикинул угол отворота к её точке за обломком. При нашей массе и ограниченной тяге путь в сторону до координат «Кассандры» занял бы около одиннадцати часов хода. В баллонах за спиной — девять часов воздуха на шестерых человек. Дальний радар мёртв. Подать аварийную мощность на передатчик — просадить шину модуля, от которой сейчас питались двигатель и жизнеобеспечение.
Повернуть корвет на поиск прямо сейчас значило убить удушьем всех пятерых людей в отсеке и задохнуться самому за два часа до подхода к её обломку. С момента нашего последнего разговора под бурей прошло уже полтора суток. Я сидел перед пультом и перебирал свои действия. Где ошибся? Неверно посчитал поправку времени при стоянке? На полградуса сбил наведение луча из-за крена от панелей? Все вызовы давали один и тот же результат.
В канале было чисто.
Глава 15. Сухой сон о пробоине
Решение заняло меньше минуты. Я заложил в расчёт курса двадцать пять часов топлива и увёл «Мару» с трассы, по которой мы ползли уже девятый час подряд. В баке сейчас стояло 59 часов. На подходе к невидимой точке система обещала оставить 34. Я дважды сверил обе цифры на экране.
Я повернул из-за записи, пришедшей час назад. Борт молча принял координаты с салфетки и не потребовал от меня объяснений, хотя размышления над выбором отняли весь последний час.
За переборкой люди уже заметно повеселели. Пассажиры вполголоса обсуждали оставшиеся четыре часа лёта до границы зоны с нормальным фоном. Манёвр корвета они должны были почувствовать спинами раньше, чем я произнесу первое слово.
Так и вышло. Двигатели откликнулись с задержкой в полторы секунды, корпус плавно качнуло вправо, а в шлюзе кто-то из парней глухо стукнулся плечом о скобу и тут же вполголоса выругался.
Через несколько секунд за моей спиной зашуршала ткань скафандра, и в проёме рубки показался Гордей. Старик ухватился ладонью за спинку кресла, посмотрел на сместившуюся черту курса и нахмурился.
— Куда это мы поворачиваем, Марк, ведь по твоему же счёту нам четыре часа до чистого места осталось? — спросил он.
— В сторону, — коротко ответил я, не убирая пальцев с рукояти.
— Так там же ещё держится фон, а мы девять часов к кромке выбирались, — напомнил мне старик.
— Знаю, — сказал я.
Лучшего объяснения для него у меня пока не нашлось. Гордей постоял за моим плечом ещё несколько секунд, переводя взгляд с моего затылка на координаты тени Ники, которые я получил ещё до начала острой фазы. Затем развернулся и протиснулся в шлюз. Принимать его молчание за согласие я не собирался.
Причина, заставившая меня свернуть с дороги, не имела ничего общего с обычным сном. Часом ранее, когда боль над левой бровью стала совсем тяжёлой, я выбрался из кресла, устроился на полу отсека в узкой щели между Мариной и переборкой, пристегнул себя к скобе одним ремнём и прикрыл веки без надежды уснуть — на «Маре» я не спал ни разу за тринадцать суток, но лёжа без движения человек хотя бы тратит меньше кислорода.
Запись ударила под веки внезапно. Сухо.
Перед глазами без всякого перехода возник крупный участок чужого борта — небольшой вытянутый тёмный корпус висел в пустоте без единого огня, посреди обшивки чернела круглая пробоина размером примерно с ладонь, а из дыры наружу вырывалась и стремительно расширялась белая струя воздуха. Ни силуэта корабля целиком, ни номера, ни названия, ни времени на часах в этом кадре не было.
Лишь секунду спустя я вспомнил, что за мгновение до пробоины передо мной мелькнул ещё один короткий обрывок той же записи. В первом кадре в темноте плыл тёмный поцарапанный шлем скафандра. Такой был на человеке в транспорте с разорванной кормой — на том, кого я убил Костылём на четвёртые сутки. Лица за забралом я не разглядел ни тогда в трюме, ни сейчас.
Как именно покойник из засады связан с пробитым бортом посреди гамма-поля, я не понимал. Когда я открыл глаза, часы на рукаве показывали двадцать прошедших минут, а лежавшая спиной вплотную ко мне Марина тихо и размеренно дышала во сне — почему бессонница не пускала меня даже в дремоту, но не мешала спать пассажирке за переборкой, я тоже не знал.
Само по себе сходство вытянутого силуэта с катером Ники ещё ничего мне не доказывало. Только за последние сутки я видел на ближнем радаре как минимум два похожих катера, а после удара гамма-фронта по сектору наверняка болтались десятки пробитых судов без огней.
Сидя на полу у переборки, я пытался подобрать для её молчания самые простые причины — допустим, у «Кассандры» сгорел передатчик, сбилась наводка антенны после бури или сама Ларина просто решила не светить свою позицию в эфире. Однако каждое такое допущение делало будущий поворот в сторону всё более глупым в моих глазах.
Вот только поворот я уже сделал. На руках у меня оставались лишь факт несостоявшегося сеанса связи, безымянный борт с пробоиной без времени да дважды записанный на салфетке час вызова.
Ещё через десять минут Гордей выбрался из шлюза во второй раз. Старик снова взялся рукой за спинку кресла и заговорил уже обстоятельнее, раскладывая по полочкам, что через четыре часа хода по прямой мы выйдем в чистую полосу, спокойно переведём дух, продадим с подвески лишнее железо и докупим себе воздух.
— Зачем нам делать этот крюк в слепую зону, командир? — прямо спросил старик в конце, и когда я снова ответил коротким «нужно», не уточняя, кому именно это нужно, Гордей тут же напомнил мне про уговор дойти до Новой Гавани.
Я и сам спрашивал себя: как вообще оправдать этот манёвр, если воздуха на шестерых человек у нас не хватает даже на дорогу в один конец. На прежней работе тестировщика я никогда не соглашался выпускать сборку в релиз с критическим багом и от каждого разработчика требовал воспроизводимости ошибки, а сейчас сам сворачивал с маршрута по одной картинке в голове и был вынужден объяснять своё решение людям за спиной.
Скрывать от старика числа не имело смысла. Повернувшись к нему в кресле, я выложил весь наш расклад целиком — крюк в сторону обойдётся баку в двадцать пять ресурсных часов топлива, общего воздуха в баллонах у нас осталось на восемь часов для шестерых, тогда как сам путь к точке займёт больше двенадцати часов хода.
— Если я ошибся с этой точкой, мы потеряем всё, а если запись верна, я всё равно заранее не знаю результата, — честно сказал я.
Гордей молча ждал продолжения. Я посмотрел на приборную доску и сравнил оба пути вслух, чтобы старик видел, что я не ослеп и умею считать.
— По прямому курсу расклад нам ясный — четыре часа до нормального фона, продажа железа, покупка воздуха, высадка, передышка и дорога в Гавань, но какую выгоду написать в столбик напротив неизвестного корпуса, я не знаю и, похоже, вообще разучился отличать расчёт от страха, — закончил я.
Видение я пытался проверить трижды. Первые две попытки были ещё до поворота. Сначала я снова улёгся в тот же угол между Мариной и переборкой, закрыл глаза и двадцать минут подряд вслушивался в гул вентиляции и дыхание шестерых в надежде вернуть кадр с пробоиной. Под веками — пусто. Марина проснулась от моей возни и спросила, что я делаю на полу.
Второй попыткой стал разбор на бумаге по правилам отчёта об ошибке. Вытащив из кармана салфетку, я выписал в столбик наблюдаемые признаки — вытянутая форма, темнота, отсутствие огней, круглая пробоина, расширяющаяся белая струя, крупный план участка обшивки, — а напротив граф времени, имени, номера и полного силуэта поставил слово «нет», понимая, что на прежней работе такой отчёт я бы сам вернул на уточнение без разговоров, да только здесь спрашивать было некого.
Третью проверку я запустил уже в рубке, запросив у системы отчёт по полю каюты за последние два часа. На экране передо мной тут же развернулось окно.
Журнал контроля каюты: зафиксирована отметка прогноза 1 час 12 минут назад. Содержание пакета: не регистрируется системой. Источник возмущения: не установлен. Повторное воспроизведение: недоступно.