— Аппарат у меня за спиной настоящий, Марк, и руки у парней тоже на месте, ты ведь при десяти кораблях у лайнера сам назвал мой короб и нашу бригаду своей выгодой, вот только аппарат я тебе при входе в шлюз не дарил, он мой собственный, а работа с ним стоит денег, — напомнил Гордей.
Крыть этот довод было нечем. Сварочный аппарат действительно принадлежал старику, за свои слова про рабочие руки приходилось платить, а получить четырёх работников с оборудованием до конца рейса без дележа будущей добычи было куда разумнее, чем везти за спиной четверых недовольных пассажиров.
— Идёт, по сотне каждому из четверых авансом за работу до Гавани, без долей, — согласился я.
Едва мы ударили по рукам, как из проёма шлюза снова подался вперёд Лёха. Он покосился на клапан синтезатора воды у переборки и поднял палец.
— И ещё одно условие сразу вслух скажи, командир, чтобы воду на борту делили поровну на всех шестерых, включая тебя самого, без хозяйских привилегий, — потребовал он, глядя исподлобья.
— Я и так собирался делить поровну, — ответил я, но разборщик упёрся и заявил, что собираться можно про себя, а произнести надо вслух при всех.
— Всю воду из синтезатора делим поровну на шестерых, и я в очереди пью последним, — отчётливо произнёс я.
Лёха секунду смотрел на меня, проверяя, нет ли в моём голосе насмешки, после чего молча кивнул и отодвинул кружку от локтя. Я открыл окно переводов и один за другим отправил четыре платежа по сто клёпок Гордею, Феде, Лёхе и Марине.
Я посмотрел на пятого пассажира в тёмно-синем скафандре, но служащий спокойно качнул головой.
— Мне переводить не нужно, Марк, мне за этот рейс уже платит Тихон Бельский, — вежливо отказался он.
После покупки воздуха и выплаты аванса в кассе осталось 900 клёпок. Я закрыл ведомость и прикинул будущие расходы на топливо и воздух для шестерых до самого порта. С досадой вспомнились три тубы пасты, которые я тогда оставил в нише разорванного транспорта, рядом с двумя пустыми баллонами, одеялом и фонарём.
С водой на борту дело обстояло ещё жёстче. На всех шестерых у нас сейчас набиралось в обороте меньше литра жидкости — синтезатор по-прежнему выдавал за раз только половину порции одним щелчком и требовал после этого около двадцати минут ожидания до следующего цикла.
Единственная кружка ещё во время девятнадцатичасовой стоянки в тени обошла отсек примерно десять раз. Очередь сложилась сама собой: кто где сидел. Первым брал кружку Гордей, за ним пила Марина, следом посуду передавали Феде и Лёхе у входа в шлюз, пятым прикладывался человек Тихона, а замыкал круг я сам.
Половина порции синтезатора составляла сто двадцать пять миллилитров — чуть больше ста граммов воды на шестерых людей. Каждый пил по-своему — Гордей опрокидывал свою долю одним глотком, Марина обхватывала кружку обеими ладонями и цедила в три приёма, Федя глотал жадно и шумно, Лёха дёргал кадыком быстро, а служащий Бельского пил очень медленно, мелкими глотками, всегда оставляя на донышке мою шестую часть. За его глотками я следил куда пристальнее, чем за остальными.
Первые два круга после нашего уговора прошли спокойно и без единого слова. Кружка медленно переходила из рук в руки на полуметровых расстояниях между телами, и каждый в отсеке молча смотрел на уровень воды до и после чужого глотка, тогда как я в уме вёл счёт выдачам и с начала хода ни разу не пил из системы скафандра, где оставалось меньше полулитра. Этот запас я берёг на случай полного отказа синтезатора.
Сбой случился на третьем круге. В тот раз Федя с Лёхой поменялись местами у створки люка, так что кружка после Марины попала сначала в руки Лёхи.
Парень приложился к краю, сделал один глоток, затем не удержался и сглотнул ещё раз, забрав заметно больше своей доли. Когда он отнял кружку от губ и протянул её напарнику, на дне плескалось меньше одной шестой части.
В отсеке сразу стало тихо. Федя заглянул внутрь кружки, перевёл взгляд на Лёху, а тот вдруг уставился прямо перед собой в стенку шлюза.
Федя не сказал ни слова. Он молча выпил тот остаток, что ему достался, осушив дно, и вместо того чтобы передать кружку дальше по цепочке человеку Тихона, протянул пустую посуду обратно Марине вне всякой очереди, а женщина так же безмолвно передала пустую кружку мне.
Никто в отсеке не потребовал от Лёхи объяснений, никто не крикнул и не попытался свести счёты, потому что на шести кубометрах корабля посреди гамма-поля людям просто некуда было разойтись после ссоры. Я молча поставил пустую кружку обратно под носик синтезатора, стиснул зубы от боли над левой бровью и принялся ждать.
Двадцать минут до следующего цикла мы провели в безмолвии. Когда клапан наконец щёлкнул и нацедил новые сто двадцать пять миллилитров, я взял кружку и в обход прежнего порядка первым делом протянул её через проход прямо Феде.
Парень молча отпил свою долю и вернул кружку в круг. На следующем обходе Лёха взял ровно столько, сколько полагалось по уговору, и аккуратно передал посуду Феде. Оба отвели глаза. Я продолжал следить за каждой рукой у синтезатора. От этой тишины среди шести тесно прижатых друг к другу людей мне снова вспомнились лайнер и тридцать семь минут острой фазы.
На восьмом часу пути от тени до границы безопасного фона оставалось ещё пять часов лёта. Я сверился с приборами и увидел, что в баке вместо ожидаемых шестидесяти двух единиц светится число 59 часов — за восемь календарных часов хода двигатель сожрал девять часов ресурса.
Достав из кармана салфетку, я зачеркнул маркером старую прикидку, вписал в столбик пятьдесят девять часов и решил до самого конца опасной зоны сверяться с фактическим остатком в баке, тогда как общего воздуха с учётом купленной связки у нас оставалось пятьдесят четыре человеко-часа, то есть 9 часов на шестерых.
Едва я убрал салфетку обратно в карман, как прямо посреди экрана без сигнала развернулось новое окно.
Анализ действий капитана: допуск посторонних лиц на борт и нецелевой расход ресурса на спасение. Оценка эффективности решения: поведение нерационально. Влияние на выживаемость судна: отрицательное. Статус записи в реестре: учтено.
Я несколько секунд неподвижно смотрел на уведомление. В конце текста не было ни многоточия, ни оговорки о неполных данных, ни даже поля для ввода ответа или апелляции.
Прежде Борт только считал мои пробоины, проценты обшивки, часы воздуха и клёпки в кассе, но ещё ни разу за тринадцать суток не выставлял мне оценку за то, кого именно я впустил в шлюз. Мне вдруг до рези в скулах захотелось ответить этой панели так, словно за стеклом сидел живой проверяющий.
— Спасибо, что учла, «Мара». Я совета не спрашивал, — произнёс я, глядя в экран.
Строка со словом учтено не мигнула и не изменилась. С самой арифметикой системы спорить было бесполезно — решение открыть люк у лайнера действительно обошлось мне больше чем в сотню человеко-часов воздуха, пятьсот клёпок и потерю последнего сборщика, — вот только соглашаться с её выводом о нерациональности я не желал, а пятеро спасённых за переборкой продолжали дышать независимо от того, что именно записал в свою память корабль.
Закрыв окно оценки, я перевёл взгляд на угол салфетки, где дважды моей рукой было выведено время сеанса связи с Никой Лариной. Сам назначенный час пришёлся ещё на одиннадцатый час после приёма пятерых пассажиров, когда мы без движения стояли в тени под правым бортом лайнера.
Тогда, в назначенную минуту, я развернул антенну основного канала, навёл луч точно по записанным координатам её укрытия за обломком и позвал «Кассандру», но в ответ получил лишь шорох эфира. И теперь, на восьмом часу хода к границе, я снова включил ту же самую частоту.
Шум в наушниках шёл уже заметно тише и чище, чем вчера после гамма-удара. Я зажал тангенту и дважды подряд позвал её по имени и позывному.
По привычке я сразу отсчитал про себя полсекунды задержки сигнала, ожидая услышать её вдох перед ответом. Полсекунды прошли. В линии шуршала только пустота.