Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Всё это снятое имущество я отдал перевозчику бесплатно, вдобавок к перешедшим пассажирам. Пилот транспорта даже присвистнул в канале от такого подарка и поблагодарил меня за щедрость.

— Добро в хозяйстве не пропадёт, — заметил мне попутчик, принимая последнюю связку плит, а я, возвращаясь в шлюз, ответил ему, что оно точно не пропадёт, только уже не у меня.

Шесть оставшихся у меня панелей по-прежнему закрывали правый борт напротив рубки и жилого отсека. Я проверил затяжку хомутов. Площадь защитного экрана с правой стороны сократилась вдвое — отдельной защиты у хозяйских ящиков в корме с целыми пломбами больше не оставалось.

Когда я втянул трос и закрыл люк, на экране развернулось окно параметров хода.

Масса судна: снижена на 31 % от текущего значения. Расчётное время хода до цели: 14 часов. Доступный предел маршевой тяги: восстановлен до 92 %. Время отклика маневровых двигателей: 0,5 секунды.

Стоило мне тронуть рукоять управления, возвращая разгруженную «Мару» на курс к тени Ники, как сопла отозвались не позже чем через полсекунды. Корабль снова слушался руля легко и чётко, без прежней задержки.

Сделав одну короткую поправку по крену, я спокойно дождался, пока указатель замрёт на линии, и не стал добавлять вторую команду вдогонку. За переборкой больше некому было поджимать ноги в проходе.

В моей кассе по-прежнему лежало 900 клёпок, поскольку разгрузка не принесла мне ни клёпки дохода. Попутный транспорт с пассажирами быстро уходил к безопасному фону. В «Рубке» уже пересказывали новость: корвет с титулом сперва подобрал пятерых человек у лайнера, потом высадил спасённых посреди поля на чужой борт и ушёл неизвестно куда. Точного направления собеседники не знали. Я свернул канал.

В пустоте отсеков «Мары» после них остались висеть шесть расстёгнутых ремней. Два болтались у стенки в жилом отсеке, три свисали со скоб в камере шлюза, а шестой — тот самый, которым я недавно пристёгивал себя на полу при попытке вернуть запись, — лежал на подлокотнике моего кресла.

Собирать ремни обратно в ящик я не стал. Выбравшись из рубки, я по привычке замер перед порогом и прислушался к шлюзу, хотя проход передо мной стоял совершенно свободным и мне больше не требовалось ждать, пока кто-нибудь из них уберёт колено или отодвинет шлем.

После целых суток чужого дыхания в каюте слышались только гул вентиляции да мои собственные вдохи. В углу за спиной клапан синтезатора воды отозвался одним щелчком. Впервые за долгое время — отдельно от чужих голосов. После кислой духоты воздух показался почти пресным. Я глубоко вдохнул и всё ещё ждал ответных вдохов из шлюза.

Глянув на верхнюю строку экрана, я заново пересчитал остаток смеси. Физически воздуха в системе не прибавилось — там всё так же значились 48 человеко-часов, сложенные из двадцати четырёх часов в контуре и двадцати четырёх часов в четырёх купленных баллонах при двух часах отдельного резерва у меня за спиной, — вот только прежние восемь часов жизни на всех шестерых теперь превратились в полные двое суток для меня одного.

Достав из кармана салфетку, сплошь покрытую цифрами, стрелками, временем сеанса, координатами и списком потерь, я нашёл последний свободный угол на сгибе и кривым из-за перчаток почерком вписал туда новый срок. Затем я прошёл из рубки через жилой отсек до самого шлюза и вернулся обратно только ради того, чтобы пройтись во весь рост, не задевая плечами чужие ранцы.

Запах чужого пота и скафандров в обшивке ещё держался. У самой переборки, на том месте, где сидела Марина, я заметил сложенный вчетверо пустой пакет из-под чужого сухого рациона — с маркировкой, какой не было на транспорте, видно, из её собственного мешка. Подхватив упаковку пальцами, я не стал выбрасывать фольгу, а положил обёртку на полку рядом со своими тубами пасты.

Вернувшись в рубку, я сел в кресло и оставил шестой ремень свободно лежать на подлокотнике прямо перед глазами. До самого подхода к цели манёвров у меня больше не ожидалось.

В уме я спокойно подводил баланс — четыреста клёпок ушли людям за несостоявшуюся работу, компрессоры, двери и шесть плит я отдал бесплатно ради скорости, впереди лежали четырнадцать часов одиночества, а двадцать пять часов топлива вполне могли оказаться напрасной тратой. Сводка перед глазами выглядела просто — 59 часов топлива на старте одиночного хода, 900 клёпок денег, 48 человеко-часов воздуха по формуле двадцать четыре плюс двадцать четыре, корпус 84 %, сборщиков ноль, до цели четырнадцать часов.

После разгрузки я держал расчётную тягу и каждые полчаса проверял по приборам свой курс, топливо, воздух и время. Между этими проверками взгляд то и дело возвращался к салфетке без всяких новых сведений, и с каждым часом всё сильнее хотелось вызвать Нику по радио.

Отсутствие трёх компрессоров на левой подвеске наконец избавило корабль от вечного увода носа влево на полградуса. Теперь «Мара» шла по струнке без ежеминутных подруливаний, а в корме под настилом глухо пел реликтовый модуль у щита.

Только правый борт с шестью оставшимися листами всё ещё давал лёгкий крен, к которому рука на рукояти давно привыкла. В холодном воздухе рубки при выключенном подогреве пальцы внутри перчаток согревались от батарей скафандра. Забрало я держал поднятым, дышал сухим воздухом из вентиляции и смотрел на часы.

На пятом часу пути я выдавил в рот половину тубы пасты, оставив в ящике пять с половиной туб, и выпил полстакана воды из синтезатора после одного щелчка. Двенадцать найденных на транспорте пакетов сухого рациона я ещё не трогал. Пробовать снова уснуть после того, как утром не удалось вернуть видение, не имело смысла, и пустые получасовые интервалы проходили для меня один за другим перед экраном.

У заданного обломка я наконец нашёл «Кассандру». Сама эта глыба неправильной формы была размером примерно с половину вчерашнего лайнера, а за её кормой тянулась полоса ослабленного фона глубиной едва в один километр — вполне достаточная защита для малого катера.

На дистанции в три километра мой ближний радар сразу показал вытянутый силуэт с тремя антеннами без единого огня. Зажав тангенту, я позвал «Кассандру», затем саму Нику и позывной Ланцет. Повторил вызов на общей аварийной частоте. Оба канала ответили шорохом, на второй волне — заметно громче.

Четырнадцать часов пути закончились. Остаток топлива в баке 34 часа точно совпал с моим расчётом, и общий воздух в магистрали тоже показывал 34 человеко-часа.

Я сбросил тягу до малого хода. Корвет плавно вошёл под прикрытие каменного выступа, и дозиметр на пульте сразу сбавил частоту щелчков, подтверждая, что мы внутри тени.

Прошла ещё минута. Сквозь лобовое стекло я уже видел катер невооружённым глазом: на фоне чёрного камня проступала светлая узкая черта металла, на носу виднелись три иглы антенн. Из середины его борта в пустоту била белая расширяющаяся струя.

Приёмник в рубке коротко пискнул. Система приняла автоматический аварийный сигнал с «Кассандры». Первая строка: разгерметизация внешнего отсека, внутренний люк ещё держится. Судя по метке времени, сигнал ушёл восемь минут назад.

Прошла одна секунда. С того же борта мне упала вторая строка автоматики, помеченная уже текущей секундой на бортовых часах, — внутренний люк отказал.

Белая струя у борта катера стала шире прямо на моих глазах. С трёх километров я смотрел на расходящийся конус газа и вычитал в уме восемь минут между двумя отметками. Подошёл к ней на восьмой минуте.

Глава 16. Восемь минут

— Сетчатка слева выжжена, правый глаз видит, а кисть я не соберу, — произнёс хирург, даже не поднимая головы от стола, пока луч его фонаря на лбу скользил по краю ткани.

Он стоял у столешницы на подошвах с магнитами, чуть расставив ноги для упора. Ника лежала перед ним под двумя ремнями через грудь и бёдра; левая рука ниже локтя — на боковой полке под листом плёнки.

— Совсем нельзя собрать? — спросил я.

45
{"b":"982685","o":1}