Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Врач на секунду отвёл луч в сторону и коротко перечислил то, что уже увидел под разрезом обшлага. Кость на уровне запястья раздробило в крошку, сухожилия порвались и ушли вверх, сосуды держались только на его зажимах. На оснащённой станции с микроскопом и подвесом за сборку ещё взялись бы. Здесь можно лишь удалить осколки и наглухо закрыть культю.

Он поправил сползшую на переносицу оправу лупы.

— Три часа, если генератор не встанет. Если встанет — пять, — добавил хирург.

Дорога от тени до этого стола возвращалась в голову не картиной целиком, а отдельными строками, словно кто-то вырвал куски из отчёта. Через четыре минуты после подхода к «Кассандре» я уже стоял на скобах у её борта и резал Костылём шов заклинившего снаружи люка.

Внутри Ника сидела на привязи в кресле пилота, и её скафандр ещё держал давление, но быстро травил воздух через рукав слева, перебитый сошедшим с направляющих внутренним люком. Оба оставшихся у меня тюбика герметика целиком ушли на одну эту заплату.

Я выдавил густую массу прямо поверх рваного края манжеты и ладонями в перчатках прижимал разрез до схватывания состава, дыша всё время вскрытия и переноса из малых баллонов своего ранца. Затем я отстегнул ремни, перенёс Нику через шлюз к себе на «Мару», поставил катер без питания на жёсткую сцепку к корме и дал один импульс к обломку поблизости, где по карте числился врач.

Идти в порт было и дальше, и намного дороже. Одиннадцать часов мы шли с катером на сцепке чистым дрейфом, так что расход топлива за переход составил меньше часа ресурса и скрылся за округлением, оставив на панели прежние 34 часа.

Уже на причале я сдал «Кассандру» смотрителю в летах под расписку и расплатился за её стоянку двумя панелями стали, снятыми с обшивки самого катера, не тронув те шесть листов, что закрывали рубку и отсек жилья на «Маре». Станцией этот выгрызенный в породе узел называли только по памяти.

Внутри глыбы камня уцелели три отсека под жильё, шлюз да гребёнка причала на четыре борта, где смотритель торговал швартовкой и воздухом. Врач на всю округу оставался один, и когда я нёс Нику по коридору от шлюза, вдоль стены в затылок друг другу сидели и лежали люди после гамма-фронта — я тогда даже не стал их считать, и лишь позже хирург сказал, что их трое.

Сама комната с операционным столом больше напоминала мастерскую ремонта в глубине породы. Стены были в потёках конденсата, пол — густо исчерчен царапинами от подошв. В центре под двумя фонарями на кронштейнах стоял стол.

В углу у переборки гудел малый автоклав, через который по очереди прогоняли всего три лотка с инструментом по двадцать минут на каждый. Один набор сейчас грелся под крышкой, второй лежал в работе под рукой врача, а третий, уже в крови, ждал мойки в ведре у стойки.

У самой двери на уровне глаз висел запаянный в плёнку лист с ценами на перевязки, швы, вправление вывихов, удаление осколков, ампутации по уровню, закрытие глаза и установку заглушек. Я заметил таблицу, ещё когда заносил Нику через порог. Дочитать не успел: врач кивнул на край стола и без предисловий велел встать напротив.

— Держи здесь.

Металл рукояти лёг в пальцы со щелчком замка. Первые двадцать минут я просто удерживал край раны одним зажимом, стараясь не смещать кисть ни на миллиметр.

Потом хирург молча переложил в мою вторую руку ещё один такой же инструмент, так что я следил сразу за обоими запястьями, про себя отсчитывал минуты по циклу автоклава и всякий раз заставлял себя возвращать взгляд от лица на столе обратно к губкам зажимов. Движения у врача были быстрыми, короткими и законченными.

Он не делал лишних взмахов и отдавал команды в одно-два слова. Всякий раз, когда он нажимал педаль коагулятора, генератор станции за стеной камня тяжело проседал по оборотам; свет обоих фонарей сверху тускнел волной от углов к центру стола и лишь через секунду выравнивался обратно. Эту секунду хирург каждый раз пережидал без движения.

— Обезболивание у неё ещё держит? — спросил я, когда её плечо справа под ремнём едва заметно напряглось.

— На всю станцию двенадцать доз, две ей уже ушли, третью дам на закрытии, а четвёртой не будет, — ответил врач, не отрываясь от зажатого сосуда.

— Почему?

— Потому что за дверью ещё трое после фронта, и у одного спина сожжена до рёбер, — сказал он.

Я в уме повторил эти числа — двенадцать на всех, две внутри, одна в запасе — и коротко покосился на створку двери, за которой в коридоре ждали своей очереди люди с пробитых судов, понимая, что спорить или предлагать доплату за чужую ампулу здесь зря. Ника лежала с сомкнутыми веками.

Правый глаз не был закрыт повязкой, а глазницу слева закрывала накладка из марли, которую хирург за первый час работы успел сменить уже дважды, как только слой внизу начинал темнеть и промокать насквозь. На втором часу, когда дело дошло до прижигания сосудов в глубине, коробку отсека заполнил резкий и сладковатый запах жжёного белка.

Вентиляция в камне тянула вполовину силы и вытягивала дымок под потолок так медленно, что чад оседал прямо на переборках, на ремнях стола и в ткани моего комбинезона, и когда врач не глядя протянул ладонь в сторону и коротко потребовал нож, я в спешке взял со столика и вложил ему в пальцы не тот скальпель.

Хирург не выругался. Он даже не повернул головы, а просто положил лезвие обратно на край салфетки, сам достал из лотка нужный инструмент с коротким брюшком и кончиком пинцета постучал по выбитой на бортике жести цифре.

— Смотри на край, тут тройка, так что дальше буду называть номер лотка и место в ряду, — сказал он.

Я кивнул. Ошибок с подачей у меня больше не случалось, хотя врачу всё равно приходилось ждать две-три секунды, пока я отыщу предмет в раскладке.

Когда штатного инструмента в трёх наборах не хватало, он без паузы заменял расширитель раны зубчатым зажимом, вместо держателя игл брал пинцет, а тонкий нож подменял более крупным, всякий раз обозначая замену одним словом, пока я запоминал всё то, чего здесь нет, и замирал вместе с ним, если Ника под ремнями вдруг глухо вздрагивала всем телом. Руки затекли.

Операция затянулась. На третьем часу он полностью закончил с сосудами, а весь четвёртый ушёл на обработку края кости. Шёл пятый час работы, когда гул за переборкой разом оборвался и генератор выключился совсем, погрузив отсек в темноту, где светилось только пятно его фонаря на лбу. Стало тихо.

Все двенадцать минут, пока где-то внизу запускали контур заново, хирург неподвижно стоял над столом, удерживая луч на ране, а я не разжимал пальцев на рукоятке зажима. Свет сверху ударил по глазам сразу в полную силу, врач на миг крепко зажмурился, ввёл третью дозу и принялся послойно закрывать шов по кругу на культе, проверяя каждый стянутый ряд фонарём.

Когда последний узел лёг на место и поверх шва легла сухая повязка, Ника всё ещё оставалась без сознания. Хирург отошёл к раковине в углу, долго мыл руки в антисептическом растворе до самых локтей, затем насухо вытер кожу полотенцем из надорванного пакета, бросил ткань в ведро к грязным лоткам и, не заглядывая ни в какие бумаги, по памяти назвал счёт.

— Закрытие глаза — двести, ампутация на уровне запястья и закрытие культи — четыреста, заглушка-захват на механике без подключения к нерву — двести сорок, всего восемьсот сорок клёпок, — перечислил он, поворачиваясь ко мне лицом.

У меня пересохло в горле.

— На счету девятьсот, и ещё шестьдесят смотритель сразу назвал за стоянку «Мары», воздух станции и бункеровку, — сказал я.

— Причал и компрессор считает смотритель, у него своя ведомость, — спокойно отделил врач чужой счёт от своего.

Он взял с полки планшет с треснувшим углом и подвинул его по краю стола ко мне, не меняя итоговой цифры. Восемьсот сорок снижать не собирался. Тут же вскользь заметил: с парня за дверью, с обожжённой спиной, возьмёт меньше. У того за душой ни клёпки. Я смотрел по очереди то на лицо Ники, то на головку культи в бинтах, то на строку внизу экрана и в уме снова складывал 840 и 60, которые съедали все мои 900.

46
{"b":"982685","o":1}