— Часть суммы можно отдать в рассрочку? — спросил я.
— Нет.
— Тогда возьмите в залог панели стали с борта или один из четырёх контейнеров в трюме, пока я не обернусь и не привезу наличные, — предложил я. Хирург покачал головой. Пломбы Конклава и корабельное железо ему ни к чему: обезболивающее у караванов он мог покупать только за клёпки.
— У меня у щита распределения стоит реликтовый модуль энергии, — выговорил я и в ту же секунду сам вспомнил всё, что висело на этой детали, включая питание систем, увеличенный до ста шестидесяти часов бак топлива, второй уровень корабля, подогрев контура и совместимость узлов.
Я стоял у стола и ждал отказа. Лишиться устройства, которое тянуло на себе «Мару», хотелось меньше всего на свете. Хирург посмотрел на меня, сухо ответил, что он врач, а не скупщик оборудования, и во второй раз повторил цифру — восемьсот сорок.
— А если сейчас обойтись без заглушки? — уточнил я.
— Можно и без неё, тогда шестьсот, только учти, что у неё останется просто закрытая культя под бинтом, так что за любой поручень в коридоре, за каждую скобу, ручку шлюза и любой инструмент она будет хвататься одной правой рукой, — сразу согласился он, не меняя тона.
Я повернул голову к двери на входе, где на выцветшем листе под плёнкой против строки с захватом стояли те же 240, и снова посмотрел на стол. Слышит ли Ника наш торг сквозь остатки наркоза, я не знал. Арифметика сходилась сразу: по курсу шестых суток в полклёпки за человеко-час эти двести сорок клёпок — четыреста восемьдесят часов дыхания. Двадцать суток воздуха на одного человека. Или возможность сразу после пробуждения удержаться левой рукой за скобу.
При оплате полного счёта и стоянки деньги у меня кончались до единицы. Однако ни воздух в баллонах, ни топливо в баке не заменят ей вторую точку опоры в невесомости, поэтому я поднял взгляд на хирурга и коротко подтвердил расчёт на восемьсот сорок.
— Ставьте.
Врач молча поставил отметку стилусом в планшете, достал из шкафа плоский пакет и вскрыл его прямо передо мной на салфетке. Внутри лежали два пальца из тёмного металла, рычаг сбоку у основания и посадочное кольцо с креплением под культю. На подгонку и фиксацию кольца ушло ещё сорок минут. Я снова держал край повязки и подавал ключ. Сразу после затяжки винта по требованию врача перевёл со счёта 840 клёпок, оставив в ведомости 60.
Через час после расчёта с хирургом эти последние 60 клёпок получил смотритель станции за причал для «Мары», подключение к магистрали дыхания на всё время стоянки и бункеровку перед отходом. К этому обломку наш контур на борту пришёл уже пустым, а из четырёх купленных у попутчика баллонов по шесть часов два оказались выдышаны за одиннадцать часов дрейфа вдвоём.
Старик сначала перекачал остаток моего воздуха из малых баллонов скафандра в общую сеть корабля, оставив сам ранец пустым. Затем он добил контур до 96 человеко-часов и заново заправил оба пустых баллона в шлюзе. Все четыре снова давали 24 человеко-часа. Общий запас — 120.
Начались пятнадцатые сутки, и в строке моей кассы стоял ноль. Пока внизу в шлюзе потихоньку шипел компрессор, я перебрал расходы: от тысячи четырёхсот клёпок, которые были у меня на руках при подходе к разбитому лайнеру, до девятисот после расчёта с пассажирами и нынешних шестидесяти, ушедших за воздух и причал. Ни одного прихода денег за эти дни не было.
Смотритель в заношенном комбинезоне со следами масла принял перевод без слов, отметил квитанцию в планшете и сразу открыл вентиль магистрали станции. Воздух шёл в переборки неспешно, прибавляя на индикаторе примерно по человеко-часу за несколько минут, пока цифра контура не упёрлась в девяносто шесть. Журнал зафиксировал оба списания и нулевой остаток на счету. Ни окна с оценкой операции, ни состояния Ники, ни награды за помощь у стола.
На седьмом часу после начала операции, когда хирург уже перешёл ко второму столу за ширмой и занимался там пациентом с обожжённой спиной, Ника пришла в себя. Я сидел рядом на откидном стуле у переборки и смотрел на её правую кисть поверх ремня. Правое веко дрогнуло и поднялось.
Она медленно оглядела каменный потолок в разводах, два фонаря на кронштейнах, сдвинутую в сторону лупу с криво висящими окулярами. Несколько секунд смотрела на оправу, затем повернула голову и узнала меня. Губы у неё совсем пересохли.
— Марк, где я? — почти беззвучно выговорила она.
— На станции внутри обломка, у врача, в одиннадцати часах дрейфа от твоей тени, — ответил я, подаваясь вперёд.
Она приняла координаты спокойно, скользнула взглядом вниз по ремням на груди, заметила откидную полку слева и одним словом спросила про кисть. Я сказал, что врач удалил её на уровне запястья.
— Сухожилия? — уточнила Ника.
— Порваны и ушли вверх, — повторил я услышанное в начале операции. Она тут же спросила про кость. Глядя прямо в её зрачок, я добавил: сустав раздробило. На оснащённой станции ещё попытались бы собрать. Здесь у врача три лотка и один автоклав — смог лишь убрать осколки и закрыть культю.
Она тихо повторила вслух, на каком уровне удалили кисть, и спросила про глаз.
— Сетчатка слева выжжена, правый видит нормально, — сообщил я.
— Я видела вспышку прямо перед забралом, и сигнал аварии ушёл одновременно с ней, — произнесла Ника после паузы. Я кивнул и ждал следующего пункта.
— Зрительный нерв цел? — спросила она, и я сразу поднялся со стула, признавшись, что не уточнил и сейчас узнаю.
Ответ ей нужен был сейчас. Я шагнул за клеёнчатую ширму ко второму столу. Врач снимал обгоревшую ткань со спины стонущего мужика. Дождавшись паузы между движениями пинцета, я тихо спросил про нерв слева. Хирург буркнул, что сама сетчатка мертва, но ствол нерва за яблоком глаза цел. Я вернулся и дословно передал это Нике. Она едва заметно кивнула.
— Это хорошо, — сказала она, а на мой короткий вопрос пояснила, что теперь есть куда подключать оптику.
Её голос, прежде знакомый мне только по каналу связи с отставанием сигнала в полсекунды, теперь звучал совсем рядом и без задержки. После трубки и наркоза он оставался глухим, хриплым и таким тихим, что мне приходилось низко наклоняться к изголовью стола, чтобы не упустить ни слова. Про боль в руке или в глазнице она пока не спросила ни разу.
— Что сейчас стоит на культе, какой вид захвата и какое усилие? — продолжила она опрос.
— Заглушка на механике без подключения к нерву, вроде бы на два пальца, — начал я и сразу осёкся, потому что цифр усилия не знал.
Мне пришлось во второй раз отойти за ширму к хирургу и выслушать сводку по поставленной детали. Вернувшись к столу, я слово в слово пересказал ей все параметры — захват на два пальца, с рычагом, управляется поворотом предплечья, даёт усилие сжатия до пятнадцати килограммов. Удержит поручень корабля, инструмент или скобу шлюза, но мелочь не возьмёт.
— Два пальца, рычаг от предплечья, до пятнадцати килограммов, поручень и инструмент держит, мелкое — нет, — повторила она и тут же спросила, есть ли у него настройка.
— Нет, это механика без приводов, — ответил я.
Проверять железку на весу ей ещё только предстояло после того, как заживёт шов. Ника на минуту прикрыла веко, замолчала и лежала без движения, неглубоко втягивая носом пропахший гарью и антисептиком воздух комнаты, а я сидел на краю стула и даже не пытался угадать, что сейчас творится у неё внутри. Не открывая глаза, она спросила, сколько у нас воздуха.
— Девяносто шесть человеко-часов в контуре и ещё двадцать четыре в четырёх баллонах, — сказал я, и она сосчитала запас на секунду раньше меня.
— Двое с половиной суток на двоих. Деньги остались? — следом задала Ника вопрос про кассу, и когда я коротко ответил, что на счету ноль, её глаз справа сразу открылся.
Она быстро выспросила, куда ушли средства, выслушала раскладку на восемьсот сорок хирургу за стол с захватом и шестьдесят смотрителю за причал с заправкой, вслух повторила сумму в девятьсот клёпок и секунд десять молча смотрела мне прямо в лицо, а я не отводил взгляда. Следом она спросила, где «Кассандра».