Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— На причале этой же станции под распиской смотрителя, за стоянку я отдал две панели с её обшивки, — ответил я и по её вопросам об отсеке и люке без всяких своих толкований восстановил картину, рассказав, что внешний люк заклинило, поэтому мне пришлось четыре минуты вскрывать его по шву Костылём, тогда как внутренний люк отказал и перебил ей рукав ровно на восьмой минуте после первой метки аварии.

После каждого моего ответа она делала паузу в секунду, словно укладывала факты в схему, а затем тихо сказала, что я пришёл.

— На восьмой минуте после первого сигнала, — уточнил я время подхода, и больше она ни о чём не спрашивала, медленно опустив веко, а через несколько минут её дыхание стало редким и глубоким, и пальцы правой руки, до того сжимавшие край ремня на груди, разжались сами собой.

Ещё через полчаса хирург отошёл от второго стола, подошёл к Нике, проверил сухость повязок на лице и на культе, тронул пальцами пульс на её запястье и на мой вопрос взглядом коротко ответил, что она жива и будет жить, если в рану не сядет инфекция, которой он после чистого шва не ждёт.

Пока он поправлял простыню, я впервые за эти часы подробно разглядел её без скафандра — сероватое от потери крови лицо, заклеенный полоской пластыря неглубокий порез над правой бровью, острый подбородок, прямые тёмные брови и очень короткие, слипшиеся от пота тёмные волосы. На широком столе она казалась совсем маленькой и худой, так что оба ремня пришлось затянуть до последних отверстий. На подушечках пальцев тонкой правой руки желтели мозоли от работы, ногти были коротко острижены. Дальше рассматривать её я себе не позволил.

Освободившимся рукам сразу нашлось дело. Автоклав в углу всё ещё был занят наборами со второго стола, поэтому врач кивнул на ведро у стойки и велел мне перемыть инструмент, коротко обозначив порядок — сначала смыть кровь водой, затем выдержать в растворе и разложить по очереди перед камерой, не путая лотки между собой.

Воды на самой станции почти не держали и берегли для питья раненым. Мне пришлось взять пластиковую канистру на литр и четыре раза сходить с ней через шлюз перехода на «Мару». От питания станции синтезатор снова работал в полную силу: выдавал полную порцию, а не половину, как на ходу с пассажирами. Пока я стоял над раковиной со щёткой, кожа на пальцах и запястьях быстро покраснела.

Уже после первого лотка я перестал замечать запах мутного раствора в ванночке. Стальные зажимы и пинцеты тонко звенели о дно жести, генератор за кладкой камня ровно гудел на оборотах до тех пор, пока врач за ширмой снова не нажимал педаль коагулятора.

В тускнеющем свете я по уже выученной привычке на секунду замирал над раковиной вместе с ним, глядя, как бурая вода медленно уходит сквозь забитую решётку слива и остаётся плёнкой под подошвами. Когда все три лотка блестели чистотой, я сверил расход по контуру воды на корабле и увидел четыре потраченных литра.

Эта цифра сама собой встала рядом с теми двумя литрами, которые я вылил из того же синтезатора на четвёртые сутки после схватки в разбитом транспорте. Тогда я стоял у умывальника и отмывал свои ладони и рукава после того, как убил человека ударом в грудь, а теперь тратил вдвое больше воды из того же бака на то, чтобы отскрести пилу и зажимы, которыми отрезали кисть Нике.

Проверив остаток в системе, я убедился, что на следующую промывку запаса ещё хватит. Свой Костыль, так и висевший на поясе с тех пор, как я четыре минуты кряду вспарывал им шов люка «Кассандры», я из креплений больше не доставал и мыть не стал.

Когда я поднёс к лицу рукав своего комбинезона, ткань всё так же густо отдавала въевшимся запахом жжёного белка. Я сразу опустил руку и уже без напоминания разложил чистые инструменты по номерам для третьего пациента из очереди, просто потому, что выучил его порядок раскладки и хотел занять чем-нибудь пальцы.

Закончив с последним лотком, я вытер руки насухо, сел обратно на стул у стола Ники и в уме подбил баланс. В графе денег стоял ноль, топливо после одного импульса со сцепкой и одиннадцати часов дрейфа за счёт округления по-прежнему показывало 34 часа, контур воздуха держал 96 человеко-часов плюс ещё 24 в четырёх баллонах в шлюзе при пустых малых баллонах скафандра, контур воды просел на четыре литра, корпус оставался на отметке 84 %, а герметик и сборщики вышли в ноль.

Как только врач разрешит перенос и мы отвалим от причала, на борту «Мары» нас будет двое. Сто двадцать человеко-часов делились на два дыхания без остатка и давали шестьдесят часов, то есть двое с половиной суток жизни, тогда как пробитая «Кассандра» оставалась дожидаться нас здесь на стоянке под распиской смотрителя, а в трюме по-прежнему лежали четыре контейнера Тихона Бельского с целыми пломбами. До крайнего срока сдачи — конца двадцатых суток — оставалось пять дней.

Если бы я прямо сейчас отцепился от станции и ушёл по координатам в Новую Гавань, то при условии, что сам Тихон не соврал с точкой назначения, я ещё успевал бы доставить его груз вовремя, оставив катер Ники у этого камня.

Отказ от маршрута означал нарушение договора и вскрывал то самое поле с многоточием внизу, о котором мне при прощании в шлюзе напомнил человек в тёмно-синем скафандре. Ни поход в Гавань, ни стоянка здесь сами по себе не давали ни клёпки. На исписанной вдоль и поперёк салфетке не осталось ни миллиметра места. Я впервые перенёс сводку в личные записи Борта.

Когда второй пациент за ширмой был наконец перевязан и отправлен в отсек жилья, а третий из очереди ещё дожидался вызова в коридоре, хирург стянул с рук перчатки, бросил их в бак и подошёл к нашему столу.

— Спит? — негромко спросил он и после моего кивка осмотрел сухую повязку на её глазнице слева и металл захвата на культе.

— Ещё часа четыре проспит спокойно, до тех пор не трогай, а потом сможешь переносить к себе на борт. Зрительный нерв у неё, как я тебе и говорил, остался живой, а в самом запястье под заглушкой я специально не стал глушить канал и оставил его открытым под подключение, — сказал врач.

— О каком подключении речь? — поднял я голову.

Хирург заговорил тем же тоном, каким диктовал номера скальпелей.

— О двух имплантах вместо этой времянки. Оптический имплант слева садится прямо на сохранённый нерв, а вместо клешни с рычагом ставится кисть с прямым подключением к нерву в оставленный канал, и за оба изделия вместе с моей установкой выйдет две тысячи пятьсот клёпок, — пояснил он.

— У меня на счету сейчас ноль, — напомнил я.

Он кивнул без раздражения.

— Я помню твои переводы. Карманы выворачивать не прошу. Говорю, потому что у вас тридцать суток. Через месяц открытый канал в культе зарастёт тканью рубца, зрительный нерв без нагрузки начнёт потихоньку уходить. Резать и подшивать потом можно, но работа пойдёт тяжелее, отклик будет хуже, а цена — заметно выше, — объяснил врач.

— Откуда здесь такие вещи, если у вас даже зажимов в лотках не хватает? — спросил я.

— Здесь на складе их и нет, достают через людей под заказ, — коротко ответил хирург и вполголоса назвал обе серийные модели, которые идут без регистрации в общей ведомости, ставятся по бумагам как ремонт снаряжения и в журнал сектора вообще не вносятся.

Я сразу запомнил и сумму в две с половиной тысячи, и тридцать суток срока.

— Значит, оба нелегальные, — подытожил я.

Хирург посмотрел сверху вниз на спящую Нику.

— Оба. Легальных такого класса в нашем секторе ты всё равно ни за какие деньги не найдёшь, только решать это потом не тебе, а ей, — спокойно подтвердил он.

Я секунду ждал, что он добавит к этому какой-нибудь вопрос ко мне или потребует задаток за вызов поставщика, но врач уже не смотрел в мою сторону. Ника тихо дышала под ремнями стола. Мне оставалось запомнить цену и срок, дождаться, когда она проснётся и сможет ответить сама. Тридцать суток уже пошли, в кассе было пусто. Хирург доставал из коробки свежую пару перчаток; за дверью ждал третий раненый.

48
{"b":"982685","o":1}