Два часа специалисты простукивали шов изнутри, снимали показания датчиков по всей ступени и сверяли числа Ники, дыша бортовым воздухом корвета. В перерыве вскипятили чайник. На чай для механика ушёл один литр корабельной воды.
— Теперь корпус держит семьдесят восемь процентов от базы третьего уровня вместо семидесяти двух, а для восьмидесяти нужны прогрев, полная приёмка и ремонтное место, потому что в связке порт тарифицирует такой режим отдельно! — сообщил механик, убирая прибор в ящик.
Мастера ушли через карантинный шлюз. За два часа проверки они израсходовали четыре человеко-часа воздуха из контура. Мы с Никой тоже всё это время оставались на борту в ожидании бумаг, так что общий расход был выше.
Заверение порта обещали через два-четыре часа. Мы решили дождаться бумаги на борту. Обязательно ли присутствовать лично, я не знал, а задавать ещё один вопрос в служебное окно уже не хотелось. Цифру 78 % мы добыли руками и ключом, без заявлений, и радовала она куда сильнее прежних отчётов. Проверка входила в условную смету Бугая — ещё двадцати клёпок за неё не начисляли.
После двадцати с лишним часов на ногах спина гудела от усталости. Я пристегнулся на койке в общем отсеке и подумал: может, в гостевом блоке, вне корабля, удалось бы уснуть по-настоящему? Этого мы ещё не пробовали.
Сон не пришёл. Сухо. Перед глазами развернулось пустое стыковочное кольцо. По дуге шли узлы с номерами, но горел только один — наш. Самого номера на ферме я не видел, а место узнал сразу. Вокруг не было ни людей, ни кораблей, ни маяка.
Я открыл глаза ровно через сорок минут по часам Борта. Ника сидела в кресле напротив, за проходом, и первой рассказала о другом кадре. Бесконечный пустой коридор с поручнями на двух высотах — взрослой и детской. По её ощущениям, она шла по настилу около двадцати минут.
Рассказывать в ответ про пустое кольцо не стоило, чтобы не смешивать независимое свидетельство с чужими деталями, да и будущего третьего свидетеля следовало сначала выслушивать без подсказок. Двадцать минут коридора были названы на глаз, сорок минут кольца — измерены прибором, и по предложению Ники время прихода и длительность обоих эпизодов легли в отдельную графу прямо рядом со строками воздуха.
На двадцать шестом часу пришло официальное заверение — 78 % от базы третьего уровня за подписями оценочной службы и регистратуры, а рядом висело напоминание о 46 часах остатка гостевого пропуска. Прибавку прочности порт признал, но пропуск этим не продлил, и следующие два часа — с двадцать шестого по двадцать восьмой — прошли на скамье в гостевом блоке на казённом дыхании, с возвращением на борт к двадцать восьмому часу.
На тридцатом часу посредник прислал восемнадцать страниц условий конвоя и открытый список участников похода. Двенадцать пунктов договора были выделены жёлтым. После тридцати часов без сна я вполне мог пропустить что-нибудь важное в остальных абзацах. Мы договорились позже прочитать всё вместе, строка за строкой, а пока я открыл короткий список из двух десятков судов.
Почти в самом конце перечня, на девятнадцатой строке, обнаружилось знакомое название корабля, и при нажатии строка развернулась окном из четырёх полей.
Позиция 19: сращённый корвет «Вещая Мара», уровень 3
Время внесения: 06 часов 00 минут портового отсчёта
Статус: резерв места, ожидание подписей обоих капитанов
Инициатор записи: …
По часам журнала выходило: резерв в списке конвоя создали сутки назад, на шестом часу портового отсчёта, когда пересмотр в оценочной службе уже состоялся, то есть на десять часов раньше платного заказа посреднику на шестнадцатом часу. Подписей капитанов не стояло. Сама бронь не означала ни вступления в конвой, ни выдачи воздуха, ни передачи доли. Рядом зелёным светился позывной из одних цифр. Он напомнил о стёртом в первую ночь ответе, но писать соседу или искать встречи мы сейчас не стали.
Я позвал Нику к пульту рубки и указал на время внесения и многоточие в четвёртой графе. Держась за поручень у кресла, она перечитала все четыре поля и спросила, кто внёс судно в реестр на шестом часу.
— Не посредник, — сразу сказал я. Платный запрос ушёл только на шестнадцатом часу, через десять часов после появления брони. Ника предположила, что руководство конвоя само хочет видеть наш корабль в списке. Я ответил, что кто-то очень хочет внушить нам ощущение приглашения ещё до чтения всех восемнадцати страниц.
Выбор оставался за нами. К исходу тридцатого часа решение о вступлении в конвой ещё не было принято, однако чужой резерв в списке уже ждал капитанских подписей, а от семидесятидвухчасового гостевого пропуска оставалось сорок два часа. В основном контуре корабля стояло 20 человеко-часов. Из прежних тридцати шести ушли двенадцать часов на дыхание двух хозяев за шесть часов на борту, ещё четыре часа — на двух мастеров Бугая при внутренней проверке шва.
Четыре больших баллона в шлюзе держали 6, 6, 4 и 4 человеко-часа, сохраняя ещё двадцать часов в запасе, вода уменьшилась на один литр чая для механика, топливо стояло на отметке 13 часов, а признанная исправность корпуса поднялась до 78 % от базы третьего уровня. Касса пустовала. В строке денег висел ноль при неоплаченном счёте в сто восемьдесят две клёпки за вход, десяти клёпках долга посреднику и двадцати клёпках условной сметы Бугая. Требование порта по оценке выросло до 19 %. Но работу рук заверили печатью и ни единого процента корабля у нас пока не отняли.
Глава 22. Распорядитель
Две минуты ушли на изучение девятнадцатой строки списка. Шёл тридцатый час отсчёта с момента входа в Гавань, от пропуска для гостей оставалось сорок два часа, в контуре корабля держались 20 человеко-часов при двадцати часах запаса в четырёх баллонах у шлюза. Над таблицей мигнул значок вызова.
Канал включился сам. Без приветствия и кода негромкий голос назвал мою фамилию и спросил, почему в девятнадцатой позиции до сих пор нет подписей обоих капитанов. Место для нас придержали уже сутки назад.
— Кто говорит и откуда в реестре взялась бронь нашего судна за десять часов до обращения к посреднику? — спросил я. За сутки беготни по казённым окнам я уже не мог говорить спокойно.
— Аркадий Вельд, распорядитель объединения «Сход», — ответил собеседник. Моя резкость его не смутила. Он подтвердил, что сам внёс «Вещую Мару» в перечень на шестом часу нашей стоянки.
Упрёк застрял в горле. Вместо спора о правилах я коротко спросил, зачем понадобилось держать место для корвета под карантином, когда в кассе у нас ноль клёпок при неоплаченной пошлине в сто восемьдесят две единицы, десяти клёпках долга посреднику и двадцати по смете ремонта.
— Конвой набирается быстро, узлы на кольце расходятся за сутки, поэтому я придержал строку заранее и приглашаю обоих совладельцев через час подняться на флагман для разговора, — пояснил Вельд, добавив, что за границей третьего уровня нас встретит провожатый, а при отказе резерв просто доживёт до конца гостевого срока и снимется сам без наказания.
Связь погасла. В рубке снова остался только гул вентилятора над переборкой, напоминавший, что каждую минуту внутри корпуса мы тратим свой запас дыхания, пока чужой список ждёт нашего ответа.
Я перевёл взгляд на четыре баллона у переходного люка. Два из них держали по шесть человеко-часов, ещё два сохраняли по четыре часа после вчерашней работы на ферме, а свободного герметика на борту не осталось вовсе. Стоять у внешнего кольца без причала верфи, ждать окончания сорока двух часов пропуска — сжигать воздух впустую.
— Иди, — негромко сказала Ника. Она отпустила поручень у кресла и повернулась к двери в коридор. Я покачал головой. Распорядитель с первой фразы упомянул двух владельцев и две подписи в реестре. Решать судьбу корабля за обоих я не собирался.
— Идём вдвоём, — поправил я напарницу, вставая с места и застёгивая куртку. Ника посмотрела на меня, задержала взгляд на секунду и молча кивнула.