Мы вышли сразу. Через рамку сканера у сорок седьмого узла удалось пройти без задержки, чтобы перевести дыхание на баланс порта, однако у внутренней границы третьего яруса пришлось прождать провожатого сорок минут, пока из перехода не показался парень в серой куртке с вышитым на груди гербом из трёх колец без знаков службы порядка.
У двери четвёртого уровня дежурил контролёр с планшетом в руках. Засов щёлкнул. Стоило провожатому предъявить запись в журнале, как нас без расспросов пропустили за вчерашнюю черту, куда людям с обычным гостевым допуском хода не давали ни за какие уговоры.
Внутри открылась широкая улица под навесами. Вдоль стен стояли лавки, на которых без спешки сидели люди, а над дверями отсеков белели таблички с номерами. После полутора суток беготни до боли хотелось сесть, дать отдых ноющим коленям. Провожатый вёл нас вперёд без остановки.
— Почему на одних дверях стоят малые числа, а через пролёт сразу идут четырёхзначные? — спросил я на шагу, кивая на стены вдоль прохода.
— Малые номера отданы давним жильцам флагмана, которые заселяли палубу раньше остальных, а большие достаются новым людям по мере прихода, — объяснил парень и даже не понял, почему я в ответ коротко фыркнул.
На дверях висели рамки с листами смен и карандашами на верёвках. Раздача воды, чистка фильтров, прополка оранжереи, уборка улиц, школа, вахты — работы хватало. Против каждой фамилии стояло не больше двух смен в сутки. Пустых клеток в таблицах не было.
Я вспомнил прежнюю работу. В нашей таблице дежурств вечно пустовали три клетки на пятницу. Во всех прочих графах три года подряд стояла одна и та же фамилия, и никто не собирался ничего менять. Здесь листы были заполнены от руки, смены распределены. Выполняли ли их все до единой, я, конечно, не знал.
У крана со счётчиком стояли восемь человек. Девушка за стойкой проверяла номера отсеков по книге и выдавала воду сразу на всё хозяйство из пяти человек. Выдачу записывала одной строкой, отдельно указывая расход на готовку, мытьё и полив растений в комнате.
— Зачем горшки с травой записывают в общую ведомость воды? — спросила Ника, остановившись на полшага позади провожатого, и парень тут же объяснил, что зелень в комнатах тоже даёт долю воздуха, поэтому горшки входят в квоту семьи и получают полив по общему счёту домашнего хозяйства.
Впереди начался спор. Пожилой мужчина у стойки требовал налить ему лишние пол-литра сверх нормы и горячо доказывал девушке у вентиля, что на его подоконнике среди лука вытянулся и завязал плоды куст помидора, которому прежней мерки воды уже категорически не хватает.
— По вашему листу за отсеком числятся ровно два горшка зелени, а новый вид нужно сначала переоформить через общий сбор, — возразила девушка, не снимая ладони с крана.
— Да помидор же не дождётся вашего сбора и высохнет на корню! — возмутился хозяин куста, прижимая к боку бидон. Девушка ответила, что если сольёт пол-литра мимо листа, то вечером недостачу спишут с её смены. Графы под томат в книге нет.
Я чуть не зааплодировал. Оба правы: помидору пить хочется, девушке за недостачу отвечать. Мужчина сердито махнул рукой и ушёл со старой нормой в бидоне.
Дальше висела доска сбора. На щите значились пересмотр полива, третья смена на кольцах и квоты для экипажей конвоя, причём в колонках «за» и «против» вместо имён стояли номера отсеков, а рядом по настилу с криком бегали дети и рисовали мелом на полу корабль с тремя двигателями.
Шаги отдавались в коленях. Мне вдруг захотелось остановиться и дочитать подпись мелом под рисунком, хотя раньше я всегда обходил детей и шумные дворы стороной, но провожатый уже сворачивал под арку в конце улицы, и разглядывать буквы на палубе времени не оставалось.
Порядок на четвёртом ярусе не выглядел ни раем напоказ, ни пустой вывеской. Заполненные карандашом смены давали людям воду и свет по расписанию, но тот же самый лист заставлял человека с бидоном ждать пятничного голосования ради пол-литра воды для куста на окне.
Пахло мокрой землёй и листвой. Оранжерею под куполом я узнал ещё за десять шагов до порога по этому густому запаху, и после трёх недель сухого воздуха в отсеках и гари на буксире хотелось просто стоять у дверей, закрыв глаза, и долго тянуть носом прохладу.
Низкое гудение ламп над ярусами грядок было тише и мягче привычного шума нашего судна. С минуту я прислушивался, пока мы шли мимо табличек с датами полива и фамилиями дежурных. Провожатый остался у входа и указал на третий проход.
Между грядками стоял человек лет шестидесяти: высокий, сухой, чуть сутулый, с короткими седыми волосами. На нём была старая рабочая куртка с закатанными рукавами, на запястье — часы с ремешком. Он неторопливо поливал из лейки ряд низких растений с широкими листьями.
— Ларина и Ревин, садитесь на скамью у края, сейчас долью ряд, — негромко произнёс знакомый по вызову голос раньше, чем мы успели поздороваться или назвать себя.
Мы сели на лавку. Аркадий Вельд без спешки закончил полив кустов, опустил лейку на решётку, сделал отметку карандашом на дощечке, после чего испачканным в земле пальцем поправил очки в тонкой оправе и устроился напротив нас на перевёрнутом ящике.
— Сразу скажу прямо: пока вы интересуете меня как корабль. Человеческая симпатия, если сложится, придёт позже, — начал распорядитель, положив испачканные землёй руки на колени. Я узнал собственную деловую манеру. Со стороны звучало неприятно, зато отвечать было проще.
Он знал наш борт. Вельд без шпаргалки перечислил третий уровень сращённого корпуса, два стандарта узлов, общий контур без переборок и запрет на штатную добычу для подключённого оборудования. Затем повернул к нам планшет. На экране стояла сохранённая строка открытой диагностики каюты с отметками прогноза и принятия решения.
Я узнал эту строку. Ника указала мне на открытый бортовой маяк «Мары» ещё на девятые сутки. Тогда Борт отказался отключать узел регистрации. В передаваемой диагностике отметка прогноза стояла раньше точки принятия решения.
— Служба «Схода» пишет в архив весь открытый эфир своего сектора, — пояснил Вельд, глядя поверх очков. — Ваших личных записей и снов я не знаю, раскрывать механизм не прошу. Но борт, способный дать предупреждение раньше удара, на маршруте конвоя ценнее любой пушки.
— Кто ещё видел эту строку в эфире? — быстро спросила Ника, подавшись вперёд на лавке, и старик честно ответил, что видеть её мог любой, кто сохранял тогда открытый эфир сектора, однако сам он знает только архив «Схода» и называть наугад чужие базы не станет.
Ника переглянулась со мной и промолчала. Мы оба помнили, как ещё в пути сопоставили совпавший кадр со стеной звёзд, а вчера в рубке записали уже два разных эпизода — сорок минут пустого кольца у меня и двадцать минут коридора с поручнями у неё, но Вельд говорил только о телеметрии маяка из открытого эфира и ничего не знал о том, что происходило внутри наших голов.
Теперь я понял, чем мы его заинтересовали. Строку, уже ушедшую в открытый эфир, не сотрёшь, каким бы договором ни прикрывался. Распорядитель видел её в архиве сектора.
На экране открылся проект. Вместо вчерашних восемнадцати страниц посредника перед нами стояли четыре коротких пункта без мелкого шрифта — первый давал место, ремонтную стоянку и снабжение, второй требовал долю корабля по оценке порта, третий вводил отчёт о находках с правом первой покупки, а четвёртый обещал защиту имущества кроме случая заверенного осмотра.
Я протянул палец к экрану. Вчера я целый день готовил доводы против девятнадцати процентов обеспечения за четыре дня стоянки, но сейчас вместо длинной речи просто провёл черту по второму пункту и потребовал убрать долю из соглашения.
Строка тут же погасла. Вельд убрал требование доли одним нажатием без единого слова спора, так что все мои заготовленные возражения оказались не нужны, а я ещё несколько секунд недоверчиво проверял соседние абзацы, ища скрытый подвох между строк.