— Вы так просто снимаете пятую часть судна, будто вписали её наудачу? — спросил я, поднимая взгляд от планшета.
— Подписали бы с долей — я бы не отказался и принял её в реестр, — спокойно признал старик, — однако мне в походе нужен целый рабочий корабль внутри конвоя, а не бумага на пятую часть корпуса, который останется стоять у гостевого причала.
Перечитав экран после вчерашних процедур порта, я предложил чётко разделить в тексте технические журналы, личные записи и частные сообщения, чтобы обязанность отчёта не давала никому права лазить в нашу память.
Вельд помолчал секунду. Посмотрев на свои руки в земле, он твёрдо ответил, что прикрывать личным статусом сам факт находки или техническое описание найденного в пути объекта не позволит, поскольку утаивание такого предмета останется прямым нарушением договора.
— Факт находки и данные приборов мы вносим в отчёт, а мысли, сны и переписку оставляем за собой без чужого доступа, — предложил я, и распорядитель сразу принял эту формулировку, сдвинув отчётность на второе место, защиту на третье и поставив закрытость личных записей четвёртым пунктом.
Ника читала экран одновременно со мной. После моей правки она добавила в четвёртый пункт условие о зарегистрированном совладении: любое изменение долей требует обеих подписей. Затем потребовала право подписывать сам договор лично за себя, а не через мою руку.
— Согласен, — кивнул Вельд. Он внёс поправку в четвёртую статью, положил планшет на скамью между нами и спокойно пообещал подождать, пока мы оба прочитаем весь документ целиком от начала до конца.
Пунктов осталось четыре. Первый давал членство в конвое, ремонтное место и снабжение по графику вместе с общими манёврами и аварийными вахтами. Норму выдачи мог изменить общий сбор до следующей заправки. Доводка шва шла по прежней отдельной смете Бугая на двадцать клёпок, без второго начисления.
Мы читали дальше. Второй пункт требовал сообщать о находках с техническим отчётом и давал «Сходу» право первой покупки только на то, что мы сами решим продавать, по согласованной цене без бесплатного изъятия. Третий пункт защищал борт от произвольного захвата. Исключение — заверенный осмотр.
— Кто именно заверяет такой исключительный осмотр борта? — уточнил я, остановив палец на третьей строке.
— Конклав при наличии документированного основания, — ответил Вельд без запинки, — причём такой акт разрешает только пройти на борт, проверить узлы и составить опись в границах бумаги, но не передаёт собственность и не позволяет изъять судно.
— А если придут люди без бумаги Конклава? — спросил я. Распорядитель твёрдо пообещал, что от визитёров без документа «Сход» нас защитит, а при наличии официального акта лично проверит соблюдение всей процедуры до последней буквы. Я принял этот предел: более широкое обещание на бумаге Конклав всё равно не остановило бы.
Ника проверила всё дважды. Во второй раз она прочитала каждый из четырёх пунктов вполголоса, подняла голову и секунду смотрела на Вельда правым глазом, пока старик терпеливо ждал на перевёрнутом ящике, не торопя нас с ответом.
Шёл тридцать второй час. Придержав планшет захватом левой руки, Ника взяла перо в правую ладонь и первой вывела подпись в своей графе. Следом расписался я. Перед нами развернулось системное окно.
Стороны договора: объединение «Сход» и совладельцы судна «Вещая Мара»
Подписи капитанов: Н. Ларина, М. Ревин, подтверждено
Условия включения: пункты 1–4 в согласованной редакции без передачи доли
Срок действия: до выхода конвоя из сектора, порядок продления…
Резерв стал членством. Условия будущего продления за границей сектора оставались за многоточием, прежний гостевой срок доживал своим ходом без обнуления шкалы часов, но конвойный допуск действовал с этой минуты, выделяя нам узел В-12 и закрывая входной счёт на сто восемьдесят две клёпки без оплаты.
Пошла заправка воздуха. Прямо на тридцать втором часу береговая служба подавала в наш контур сорок восемь человеко-часов к имеющимся двадцати, а следующая суточная выдача назначалась через двадцать четыре часа, на пятьдесят шестом часу отсчёта.
— Нам нужны ещё два тюбика собственного герметика со склада вне ремонтной сметы, — сказала Ника. Вельд без раздумий назвал цену в двенадцать клёпок за два тюбика с отсрочкой до расчёта за работу. Вместе с десятью клёпками посреднику долг стал двадцать два. В кассе ноль, смета Бугая на двадцать — отдельно.
В кармане по-прежнему гулял ветер, а я вдруг почувствовал гордость: мне готовы были отпустить товар под работу, которую я ещё не сделал. Вельд дал свой личный канал, разрешил обращаться в любое время и вернулся к лейке.
Мы пошли к выходу. Между стеллажами всё так же пахло мокрой землёй и листвой, позади тихо шуршала вода из лейки по широким листьям, а у дверей нас уже ждал провожатый в куртке с тремя кольцами, чтобы проводить обратно к переходу третьего яруса.
На обратном пути через улицу четвёртого уровня очередь у водяного крана уже разошлась, а детский рисунок с кораблём у щита объявлений кто-то успел наполовину затоптать подошвами. Зато на посту у двери контролёр при виде нашего нового допуска даже не стал сверять гостевые часы и сразу открыл проход к причалам.
На тридцать четвёртом часу мы переставили корабль. Весь переход от сорок седьмого гостевого узла до ремонтного кольца В мы с Никой провели вдвоём на маневровых двигателях без единого касания фермы, потратив один час топлива и снизив остаток в баках с тринадцати до 12 часов.
Кольцо В жило работой. Тесные причалы здесь перемежались стапелями, где на щитах висели листы конвоев, смет и сроков. Через три промежуточных узла от нашего двенадцатого места, на шестнадцатом, уже стояла «Кувалда». Значит, Бугай тоже вошёл в конвой и узнал о сборе раньше меня.
Карантин сняли. Едва захваты двенадцатого узла приняли наш корпус, счёт на сто восемьдесят две клёпки закрылся без денежного перевода по основанию нового допуска. Манометр подтвердил заправку тридцать второго часа: к двадцати добавились сорок восемь единиц, в контуре стало 68 человеко-часов. Двадцать часов в четырёх больших баллонах остались нетронутыми.
В трюме по-прежнему лежали четыре контейнера Тихона Бельского. Снятие карантина с корпуса убрало запрет на выход из связки, однако отдельно заниматься разгрузкой или пересчётом просрочки на двенадцатом узле сейчас никто не стал, потому что у люка уже ждали дела со снабжением.
Пришёл кладовщик. Неторопливый пожилой человек в очках на верёвочке сверил с нами накладную на воздух и по второй бумаге выдал два заводских тюбика герметика с датой на шве, за которые мы с Никой расписались оба, принимая товар на руки.
Два часа мы читали договор. До тридцать шестого часа оба оставались в рубке, проверяя каждую строчку без чужих глаз и расходуя четыре человеко-часа на двоих, после чего при остатке 64 человеко-часа в контуре закрыли люк и ушли в порт.
Убедиться в отсутствии мелких приписок в тишине своего отсека было необходимо. Ни одна формулировка после наших подписей не поменялась, доля в девятнадцать процентов больше нигде не всплывала, а смета Бугая на двадцать клёпок за будущий прогрев и доводку шва до восьмидесяти процентов оставалась отдельным условным счётом до приёмки работ.
На тридцать восьмом часу мы пришли в столовую четвёртого уровня. В листе у раздачи наша очередь стояла строкой для экипажа В-12 на двоих к отметке тридцать восемь ноль-ноль, а из-за близости к оси вращения тяжесть в зале держалась около двадцати процентов.
Под подошвой хрустнула крошка. Из кухни тянуло тёплой крупой, семьи за столами сменялись строго по расписанию. Работница на выдаче отмечала каждую порцию; детям накладывала на треть меньше, чем взрослым. Перед нами поставила две миски густой каши с оранжерейной зеленью и хлеб.
Первая ложка оцарапала горло. Настоящую еду я уже пробовал — угощение Тихона, стол Бугая. И всё же после туб грубая крупа пошла мягко только со второго глотка. Куда сильнее каши меня поразил график столовой на полгода вперёд. Под ним, за перегородкой, привычно плакал ребёнок.