Литмир - Электронная Библиотека
A
A

В невесомости сорокакилограммовые плиты не давили на плечи, но обладали неприятной инерцией и то и дело норовили провернуться вокруг троса, стоило мне чуть резче дёрнуть край. Приходилось упираться подошвами ботинок в поручень, зажимать угол листа коленом и локтем, наживлять первый хомут наощупь и только потом затягивать храповик до упора.

Поверх панциря, прямо над куполом кресла, я в два слоя уложил обе двери со склада. Три компрессора остались висеть на подвеске слева — их кожухи для экрана не годились вовсе. О шестистах клёпках, которые ещё недавно рассчитывал выручить за этот металл в порту, я за все полчаса не вспомнил ни разу.

Когда защёлкнулся последний хомут, на моём браслете оставалось 2 часа 00 минут запаса. Я вывел на забрало картинку с камеры единственного разведчика, висевшего в десяти метрах от скулы, проверил со стороны укладку листов, убедился, что зазоров над рубкой нет, и тут же полностью обесточил аппарат.

— Ника, глянь по лучу, сектор справа закрыт верно? — спросил я, держась перчаткой за поручень у шлюза.

— Сторона та, — подтвердила она и тут же велела мне немедленно заходить внутрь, потому что она не знает, сколько минут осталось до гребня.

Шлюз списал со счётчика ещё один цикл. В камере я сразу переткнул шланг скафандра в гнездо бортовой линии, где от покупного баллона оставалось тринадцать часов сорок семь минут.

Ещё десять минут ушло на отключение систем внутри корабля. Я вырубил подогрев каюты, погасил свет, кроме плафона над пультом, выключил синтезатор воды и убавил свечение экрана до самого минимума, оставив в углу только три строчки с воздухом, корпусом и временем.

Модуль у щита я оставил в работе, поскольку от его шины питались жизнеобеспечение и прогрев сопел. Ларина велела мне держать двигатель прогретым на холостом ходу и сразу после окончания острой фазы уходить маршем к тени за корпусом мёртвого лайнера в одиннадцати часах хода от нашей стоянки.

На экран упали две строчки координат. Вытащив из кармана на бедре сложенную салфетку и обходя на полях старые числа девять и четырнадцать, я переписал обе точки от руки — в верхней строке значилась тень за лайнером, а ниже стояли координаты самой «Кассандры» за небольшим обломком в стороне от трассы.

Знаки я сверил с экраном дважды. Если после удара Борт вообще перестанет открывать карты и сотрёт память маршрута, эта бумажка в кармане останется моим единственным курсом.

На вопрос о длительности вспышки Ника через полсекунды ответила, что по классу возмущения острая фаза займёт тридцать семь минут, после чего поток упадёт вдвое и перейдёт в остаточный фон больше чем на сутки.

— В открытом космосе суточная доза фона смертельна даже за обшивкой, а тень за лайнером режет поток ещё вдвое, — пояснила она.

Записав числа на салфетке, я дважды подчеркнул маркером цифру 37. Дойти до лайнера за полчаса было физически невозможно, так что удар нам предстояло принять здесь, стоя на месте посреди пустоты.

Едва салфетка вернулась в мой карман, а на счётчике покупного воздуха осталось 13 часов 37 минут, дозиметр выдал ту самую очередь из пяти щелчков. Перед глазами тут же развернулось окно из четырёх строк.

Локальное возмущение: гамма-фронт. Плотность потока: критическая. Острая фаза: наступила. Рекомендовано укрытие и отключение оборудования.

В начале переноса я уже читал сводку про Чёрную Кромку рукава, но та шла годами, а эта буря ломилась сквозь борт прямо сейчас. Выполнять совет последней строки больше не требовалось — за навешенными справа панелями и дверями я и так выключил всё лишнее.

— Началось, — произнесла Ника в моих наушниках.

— Слышу тебя, — ответил я.

Пошла минута номер один. Я сидел в кресле, намертво притянутый двумя ремнями на плечах, с закрытым и защёлкнутым забралом шлема; на притушенном стекле передо мной светились только остатки покупного, найденного и личного воздуха, цифра 93 % в графе корпуса да секунды часов, а когда я вслух спросил, держится ли «Мара», панель мигнула значком нормы контура.

Через три минуты щелчки дозиметра слились в частую дробь без пауз. В углу экрана молча погасла строка дальнего радара.

Я ведь заранее знал, что антенна на спине сгорит сразу, и сам вычеркнул этот узел из списка ещё полчаса назад, но всё равно несколько секунд тупо смотрел на пустое место на стекле, словно ждал каких-то пояснений или извинений от Борта. В канале кашлянула статика. С тем же полусекундным опозданием Ларина сообщила, что её дальний радар тоже только что ушёл.

Когда часы отсчитали пять минут, у меня под языком вдруг разлился резкий привкус меди. Слюна во рту разом сделалась густой и вязкой, словно клейстер, — я попробовал сглотнуть раз, другой, третий, но горло меня не слушалось.

Шесть минут. Плафон над головой мигнул и едва не погас. Я затаил дыхание, плотнее прижал перчатку к подлокотнику: модуль всё ещё гудел, его дрожь передавалась через раму кресла. Цифры времени на экране снова проступили чётче.

Отметка семь сняла с обшивки процент — показатель корпуса опустился до 92 %, а сам экран вдруг почернел на две секунды, прежде чем вернуть мне три строчки. Ещё через две минуты, на отметке девять, с интервалом в несколько секунд выскочили два уведомления об отказе двух сборщиков под брюхом.

О третьем сборщике сообщения не было. То ли аппарат чудом уцелел за выступом киля, то ли Борт просто не успевал собирать отчёты по шине, я не знал; нажав тангенту, я передал Нике, что потерял два сборщика, и её ответное «Слышу» пришло через полсекунды, но поверх слова уже шёл треск.

Одиннадцать минут. Статика в гарнитуре разрослась настолько, что моё собственное дыхание под стеклом шлема стало громче её голоса, и когда корпус просел ещё на две единицы, а я крикнул в микрофон про 90 %, в ответ из шума мне удалось разобрать только одно повторенное эхом слово «девяносто».

Отметка двенадцать зажгла сбоку от часов строку перегрузки входных цепей. Устройства этих цепей я не знал и уже потянулся было запросить справку у системы, но вовремя одёрнул пальцы, чтобы не нагружать работающий на пределе контур лишними вопросами, и просто стал перечитывать строчку вместе с тремя основными раз в минуту.

Через тринадцать минут от начала удара я снова позвал катер и спросил, как дела у неё самой. Сквозь скрежет эфира до меня долетели только три слова — «держу», затем «экран» и следом «сорок».

Смысл числа оставался загадкой. Проценты ли это её обшивки, минуты воздуха или километры — гадать вслепую было совершенно бесполезно, поэтому включать цифру в свой расчёт я по правилу тестировщика не стал и переспрашивать тоже не решился, ожидая её следующего слова.

Пошла минута номер четырнадцать. Дозиметр выл сплошной нотой, отдельных ударов частиц уже не разобрать. Я перестал слушать динамик и следил за бегущими цифрами прибора.

На отметке семнадцать минут отказал резерв связи, хотя основной канал всё ещё цеплялся за луч «Кассандры». А ещё через минуту, на восемнадцати, с табло дозиметра пропало и само число потока — вместо цифр там загорелся треугольник.

Шкала кончилась. Поняв, что излучение пробило потолок прибора, я просто запомнил эту минуту на часах, чтобы позже, если мы выберемся отсюда живыми, хотя бы посчитать, сколько времени «Мара» провела за пределами шкалы.

К девятнадцати минутам привкус металла во рту усилился до тошноты. Я осторожно прикусил кончик языка, проверяя, не отнялась ли чувствительность, — боль пришла сразу, но сглотнуть слюну по-прежнему не выходило, так что я сжал губы и принялся дышать носом.

Двадцать минут позади. Из тридцати семи минут острой фазы при условии верного расчёта Ники нам оставалось пережить ещё семнадцать, а поскольку экранные минуты тянулись куда медленнее моих собственных действий, я умножил семнадцать минут на свои двенадцать вдохов в минуту, получил 204 вдоха и начал шёпотом отсчитывать их в обратную сторону — двести четыре, двести три, двести два, — привязывая ожидание к каждому движению грудной клетки.

34
{"b":"982685","o":1}