Второй вытесненный корабль, спасая свой нос от зажима, резко дал заднюю тягу на всех маневровых сразу. Я смотрел на сетку ближнего радара из своего кармана в полутора километрах правее и не мог сделать вообще ничего.
Крупная отметка с разгона накрыла маленькую точку у среза кормы и слилась с ней в одно пятно. Секунду спустя оба сцепленных корпуса вместе отбросило вплотную к обшивке лайнера. Большой корабль наконец погасил ход, отделился от стенки и медленно ушёл к границе тени.
Маленькая отметка осталась на месте у самой кормы. Она больше не двигалась.
— Шестой номер, ответь, приём, ты целый там? — позвал кто-то в канале, и через три секунды другой голос повторил вызов громче.
Ответа не последовало. Через пять минут вся возня у правого борта стихла — два таранщика прочно обосновались в самой середине, оба корабля из прежней пары теперь висели снаружи за кромкой тени. Внутри полосы у стенки стояли семь корпусов, включая мою «Мару». Всем остальным оставалось пережидать сутки за чертой под излучением.
Я открыл список меток поблизости. Строчка с позывным Шестого номера прямо на моих глазах сменила цвет с зелёного на серый, хотя слово его ранга справа от имени осталось прежним.
Именно его предупреждение пять минут назад удержало меня от попытки сунуться в середину полосы и дало время подготовиться к навалу. В наушниках ещё дважды прозвучали чужие вызовы в адрес серой метки, но сам я нажимать тангенту и звать его в третий раз не стал.
— Ты же видел его на сетке, какого чёрта ты не тормозил?! — вдруг сорвался на крик один из крайних бортов.
— Меня двое в клещи жали, я из-под тарана выходил и назад не смотрел! — огрызнулся пилот ударившего корабля.
— Все всё видели, — глухо произнёс в ответ третий голос. В канале стало тихо. Подойти к зажатому у кормы корпусу, заглянуть внутрь, проверить, что произошло с человеком за пультом, никто из нас не мог. Никто и не двинулся с занятого места.
Прошло ещё десять минут. Из темноты к краю тени наконец дотянулся тот самый десятый, отставший корабль, у которого на подходе то и дело мигали сопла.
Теперь его маршевые двигатели не мигали вовсе — они погасли на последнем километре, и корпус остановился за границей полосы на остатках маневрового газа. Через несколько секунд в канале раздался хриплый старческий голос.
— Говорит борт с края, нас тут пятеро человек, корпус пробит в двух местах, маршевые встали, а воздуха в остатке на три часа, так что нам нужен шлюз, примите людей на передержку, — без крика и суеты сообщил старик.
Семь кораблей в тени у стенки и двое вытесненных на кромке молчали. Ни один микрофон не щёлкнул, и тогда старик обратился уже прямо ко мне.
— Корвет у правого борта, я вижу по твоему маяку, что у тебя есть шлюз, нас пятеро, воздуха на три часа, пусти внутрь.
Я не стал сразу жать тангенту и принялся быстро считать в уме. Первым делом перед глазами встала не чужая смерть от удушья, а то, как мой отказ при открытом маяке навсегда ляжет в память всех десяти соседних бортов вместе с моим позывным и титулом «Неучтённый». Через неделю или месяц кто-нибудь из этих свидетелей откажется продать мне баллон воздуха на рынке или не пустит в укрытие просто потому, что вспомнит эти три часа у лайнера.
Вторым доводом шли пять пар рук. Нажав кнопку связи, я спросил в канал, что именно у них есть с собой, кроме скафандров.
— Личный сварочный аппарат с полным баллоном при мне, плюс со мной двое опытных разборщиков с инструментом, а ещё двое могут таскать железо и крепить груз, — без секундной заминки ответил старик.
Я мысленно повторил этот список. Сварочный аппарат с заправленным баллоном в здешних краях стоил дороже запаса воздуха, а нанять в порту резчиков со стороны при моей кассе и репутации вышло бы себе дороже.
С такими доводами говорить стало легче. Я снова зажал тангенту, чтобы меня слышали все одиннадцать судов у лайнера.
— Сварочный аппарат, двое разборщиков, две пары рук на погрузку и десяток свидетелей вокруг, которым я не хочу оставлять повод припомнить мне закрытую дверь, ведь чужие руки дешевле чужой мести, так что подходите к моему правому шлюзу по одному на тросе, — отчётливо произнёс я в канал.
— Ого, да у нас тут корвет с принципами объявился, слышь, Неучтённый, бери с них хотя бы по сотне клёпок с носа за вход, пятьсот клёпок на бочку вперёд, иначе прогоришь! — тут же подал голос Сухарь.
— Я свою цену уже назвал, — ответил я.
— Аппарат и работа — это не цена, это голая надежда, капитан, а надеждой фильтры не заправишь, — хмыкнул посредник.
Тратить время на пререкания с Сухарём я не стал. Коротко объявив в эфир, что разблокирую люк и выпускаю страховочный конец, я оборвал связь, хотя понимал, что сварочный аппарат остаётся собственностью старика, а об оплате их труда и долях мы на берегу так и не договорились.
По выпущенному тросу от замолкшего корабля к моему борту потянулись пятеро в скафандрах. Первым шёл сам старик с коробом сварочного аппарата за спиной — двигался он экономно, грамотно гасил инерцию локтем и, едва зацепившись карабином за мою скобу у люка, сразу принялся помогать мне выбирать слабину троса без единого лишнего рывка.
Зато двое молодых парней с ломами на поясах полезли по линии почти одновременно и дёргали фал так резко, что мою «Мару» качало из стороны в сторону на каждом их перехвате. Четвёртой перебиралась невысокая женщина в трижды латанном по швам скафандре, переставлявшая перчатки медленно и осторожно, а последним шёл мужчина в аккуратном тёмно-синем скафандре без единой царапины — он не спешил, но и не задерживался на перехватах, и ни разу за весь переход не посмотрел вниз в пустоту.
Камера моего шлюза вмещала максимум троих человек за раз. Первым циклом я впустил внутрь старика с обоими молодыми разборщиками, дождался выравнивания давления, перевёл их через переборку в жилой отсек и снова намертво задраил за ними дверь, чтобы откачать воздух для второй двойки.
Женщина и пятый в тёмно-синем скафандре прошли вторым циклом. От того момента, как я впервые подошёл к границе тени у лайнера, до секунды, когда внутренняя дверь шлюза открылась во второй раз, на часах пульта прошло два часа. Старый покупной баллон в трюме выработался досуха. Я переключил подачу сети на два найденных на транспорте цилиндра — общий запас 192 человеко-часа. Малые баллоны скафандра на 2 часа оставил аварийным резервом. До сеанса связи с Никой оставалось 11 часов.
Решение пустить их на борт по-прежнему казалось мне верным. Только открыл бы я шлюз, если бы за спиной у старика не висел сварочный аппарат? Ответа я не нашёл и отвернулся к цифрам на панели.
Места на «Маре» не осталось в ту же секунду. Двое застряли прямо в камере шлюза, двое прижались плечами к койке в жилом отсеке, а пятый в тёмно-синем скафандре замер в проходе у самого кресла.
Я выставил руку в перчатке и ждал у вентилей шлюза: один из парней должен поджать колено к груди, второй — придержать локтем его баллон. Иначе в рубку не пробраться. Следом я боком протиснулся вдоль переборки и снова остановился у входа в рубку, дожидаясь, пока мужчина в синем уберёт с прохода свой снятый шлем, — его точность в движениях ничуть не делала коридор шире.
Когда давление в отсеках выровнялось, все пятеро отщёлкнули воротники и сняли шлемы. Их остатки воздуха остались запертыми в ранцах, а дышать они с этой минуты начали моей корабельной смесью.
Теперь под светом плафона я впервые увидел их лица. У старика оказалось широкое лицо с тёмной кожей, белой щетиной и старыми отметинами сварщицких ожогов на скулах. Молодые парни держались вплотную друг к другу и перед каждым словом переглядывались — один был рыжим, вихрастым и усыпанным веснушками, а второй тёмным, коротко стриженным, с перебитым носом и взглядом исподлобья. Женщине у переборки на вид было около сорока. Свои светлые волосы она собрала на затылке в узел, и на усталом спокойном лице не было паники. Она внимательно оглядела каждого в отсеке, включая меня.