Моя собственная белоснежная рубашка испачкана красными брызгами. Войдя в ванную, я снимаю ее и бросаю в корзину. Горячая ванна — это именно то, что нужно Каллиопе. Что-то, что согреет ее и вызволит разум из клетки, в которую она сама себя заточила. Если это не сработает, другие мои планы куда менее деликатны.

Пока вода с паром наполняет утопленную в пол гидромассажную ванну, я добавляю в нее масло камелии и лотоса, и этот аромат помогает снять часть моего собственного напряжения. Глядя в зеркало, я обдумываю свой следующий шаг.

С самого начала Лелантос просил, чтобы мы рассказали Каллиопе о ее происхождении. Я отказывался просто потому, что не доверял ей. Я был почти уверен, что она в той или иной форме работает на Зевса, и ждал, когда она проколется. На том складе она доказала, что я ошибался, и теперь передо мной стоит невыполнимая задача — открыть ей правду.

Каллиопа больше не проблема, которую мне нужно решить. Она околдовала Перса, превратив его ненависть в одержимость и страстное желание. У Лелантоса никогда даже и шанса не было, и было бы глупо полагать, что мое признание не изменит сложившуюся между ними динамику. Как мне вытащить ее из ментальной тюрьмы в этот новый мир, не разорвав те хрупкие узы, что она успела с нами создать?

У моего отражения ответов не больше, чем у меня самого. Мне нужно во всем признаться. И когда я это сделаю, она должна быть в сознании, чтобы услышать меня. Это полумертвое создание — не настоящая Каллиопа, и я не позволю Кою сломать ее.

Это удовольствие будет целиком и полностью принадлежать мне.

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

КАЛЛИОПА

Звук бегущей воды вытягивает меня из тьмы. Я лежу на чем-то мягком, окруженная знакомым запахом Атласа. Открыв глаза и сев, я оказываюсь в незнакомой обстановке.

Комната не огромная, но пустота делает ее визуально больше. Я нахожусь на одном из всего лишь трех предметов мебели. Дубовая кровать размера кинг-сайз до смешного удобна, а черные шелковые простыни приятно холодят кожу. Лампа на прикроватной тумбочке отбрасывает на комнату мягкий свет, но этого недостаточно, чтобы согреть холодные, абсолютно белые стены.

Напротив меня три двери, одна из которых приоткрыта, открывая вид на ванную комнату и источник шума. Атлас склонился над утопленной в пол ванной, которая медленно наполняется, и водит рукой по воде. У меня отвисает челюсть при виде его, одетого лишь в боксеры, что дает мне полный, непрошеный обзор.

Атлас хорош, с большой буквы «Х». Он шире в плечах, чем Лелантос и Перс, а мышцы на его руках более массивные. Его живот идеально рельефен, а темные волосы спускаются дорожкой от пупка, создавая идеальный путь, по которому мне хочется последовать. В верхней левой части его груди — татуировка мужчины, держащего мир на плечах, и я закатываю глаза. Только Атлас мог набить татуировку самого себя на самом себе.

Он выпрямляется, поворачиваясь к зеркалу, и у меня перехватывает дыхание. Его широкая спина испещрена шрамами. Длинные розовые выпуклые линии пересекают его кожу, ставшие его вечным клеймом. Я бы предположила, что их оставил кнут или, возможно, нож, но одно можно сказать наверняка: они — символ его силы и невероятно сексуальны. Мне хочется провести языком по каждому шраму и почувствовать боль, которую он испытал, получая их.

Он поворачивается в мою сторону, и я автоматически опускаю взгляд, смущенная тем, что он застал меня за разглядыванием. Я не из тех, кто ведет себя застенчиво, поэтому не понимаю своей реакции, но эта мысль улетучивается, потому что я смотрю на засохшую кровь, покрывающую мои руки. У меня все обрывается внутри, когда воспоминания возвращаются с жестокой ясностью.

Дядя Кой мертв.

— Я набрал тебе ванну. Помочь дойти?

Я поднимаю глаза и вижу стоящего надо мной Атласа, на его лице нет ни тени эмоций.

Дядя Кой никогда меня не любил.

— Каллиопа, возьми мня за руку.

Атлас протягивает руку, и на его лице проскальзывает что-то нечитаемое.

Я ничего не чувствую.

Пальцы Атласа обхватывают мои, и он тянет меня на себя, но я снова не двигаюсь. Он вздыхает, словно я его раздражаю, но я не реагирую, даже когда он начинает снимать с меня одежду. Я замечаю, что кровь приклеила ткань к моей коже, и снимание каждого слоя создает ощущение будто сдирают пластырь. Но даже это для меня ничего не значит. Кровь Коя сдирает с меня чертову кожу, а я ничего не чувствую.

— Блядь, ты собираешься все усложнять, да?

Я усложняю? Не знаю, но он ворчит, стягивая с меня ботинки.

— Перевернись, мать твою, Каллиопа.

Я не двигаюсь.

— Твою ж мать.

Его руки теплые на моей коже. Тепло, — его я чувствую. Он стягивает с меня трусики, и когда его руки покидают мое тело, мне становится еще холоднее.

— Давай, залезай в ванну.

Должно быть, это был не приказ, потому что в следующее мгновение я оказываюсь у него на руках. Он делает несколько больших шагов и опускает меня в воду.

— Ай! — я вскрикиваю, и это меня шокирует, но, блядь, вода горяченная. Атлас улыбается, и это выражение его лица вызывает у меня диссонанс. Я так глубоко провалилась в кроличью нору, что у меня начались галлюцинации, потому что Атлас не улыбается.

Это недолго удерживает мое внимание, и я погружаюсь в тепло, снова ускользая в ту онемевшею оболочку, которая до сих пор меня защищала. Атлас хватает меня за руки и трет их чем-то жестким. Я в шоке отдергиваю их; он и в лучшие времена не отличался нежностью, но такое грубое обращение меня удивляет. Удивление, — его я чувствую. Я смотрю на него. Он держит отшелушивающую мочалку с очень грубой поверхностью, и улыбка все еще не сходит с его лица.

Он грубо проходится ею по моему телу, смывая кровь с кожи и возвращая крупицы ощущений каждым своим резким движением. Закончив с телом, он переходит к моим волосам.

— Откинь голову назад.

Я не двигаюсь, и вместо того, чтобы повторить, он окунает мою голову под воду. Я кашляю и отплевываюсь, выныривая на поверхность:

— Какого хрена?

— Тебе стоит слушать внимательнее.

Он наносит шампунь мне на волосы. Я замечаю, какой он холодный по сравнению с водой и его руками. Он нежно проводит пальцами по моим прядям, и я успокаиваюсь, снова погружаясь в комфортное оцепенение. Его пальцы застревают в колтуне, и вместо того, чтобы остановиться, он вырывает несколько прядей.

— Ай, — говорю я, поднимая руку, чтобы потереть больное место.

— Сядь прямо, если не хочешь, чтобы я дергал тебя за волосы, Каллиопа.

Мне нравится, когда меня дергают за волосы.

— Правда? А что еще тебе нравится?

Дерьмо. Я сказала это вслух.

Голос Атласа теплый, и, черт, я так устала от холода. Одиночество — это холод, как и мой бизнес, который сожгли Титаны, как объятия моей матери, как колония для несовершеннолетних.

Я отворачиваюсь от Атласа и смотрю в зеркало. Пар искажает отражение, и я вижу девушку-призрака, смотрящую на меня в ответ. Её глаза полны боли и печали, а кожа покрыта кровью её дяди.

— Я вся в крови.

— Нет. Как только мы смоем шампунь, ничего не останется.

Ничего не останется.

У меня ничего не осталось.

Я снова перевожу взгляд на Атласа:

— Сделай мне больно!

— Откинь голову, я промою тебе волосы.

Я игнорирую его приказ.

— Сделай мне больно, Атлас! Пожалуйста…

Что-то внутри меня ломается. Каждая крупица боли останавливает разрушение, но, кажется, я могу умереть без эндорфинов, которые бы противостояли моей внутренней агонии.

Атлас сжимает мои волосы гораздо сильнее, чем в прошлый раз, и, толкнув меня под воду, удерживает там. Его кулак дергает мои волосы взад-вперед, сдирая кожу с головы и смывая пену. Боль невыносима, и на мгновение я предпочитаю смерть тем мучениям, которыми оказалась моя жизнь. Я уже собираюсь вдохнуть, все еще находясь под водой, когда Атлас вытаскивает меня на поверхность.

— Ты сегодня не умрешь.