Слезы наворачиваются на глаза, пока я наношу удар за ударом. Выражение шока на лице Коя сменяется брызгами крови, закрывающими мне обзор. Он точь-в-точь как моя мать. Даже хуже, потому что я ему доверяла.

Воспоминания сменяют друг друга в моей голове, обнажая ложь, манипуляции и контроль. Он использовал мое желание быть любимой как оружие против меня. Я попалась на его уловку и позволила своим защитным стенам рухнуть. Я любила Коя, или, по крайней мере, того дядю, которым он притворялся.

Сильные руки хватают меня за плечи, но я сбрасываю их, продолжая свою атаку. Мне нужно, чтобы он страдал. Он должен узнать, каково это — испытывать такую боль. У меня болит в груди, значит, и у него будет болеть. Я его ненавижу.

— Каллиопа, остановись.

Не могу. И не буду. Ярость кипит в моих венах, подстегивая меня. Я улавливаю запах одеколона Коя, и меня начинает тошнить. Тридцать минут назад этот запах принес бы мне утешение. Теперь он вызывает отвращение. Я жаждала одобрения Коя, но теперь меня устроит и его смерть.

— Маленькая Муза, все кончено.

Что-то касается моей щеки, и по спине пробегает дрожь. Этого достаточно, чтобы вырваться из глубокого транса, и я бросаю взгляд влево. Лелантос сидит рядом на корточках, а его рука поглаживает мою щеку.

— Он мертв.

Я смотрю вниз, на кровавое месиво перед собой. Стеклянные глаза Коя смотрят на меня в ответ. Глаза моей матери, мои глаза. Пронзительный вой, полный скорби, гнева и боли, разносится по складу, и я понимаю, что этот звук издаю я.

— Ш-ш-ш, я с тобой.

Сильные руки обнимают меня, и даже сквозь пропитавшую воздух вонь крови я чувствую запах Атласа, который оттаскивает меня от дяди и заключает в объятия. Я отказываюсь смотреть на него, боясь того, что увижу. Жалость, гнев, разочарование? Я ни к чему из этого не готова.

— Нет. — Я вырываюсь из его рук и бросаюсь к Кою, выдергивая нож из его груди. — Я еще не закончила.

Руки дрожат, пока я режу, а желудок скручивает от подступающей тошноты. Знание того, что это кожа человека, который был мне дорог, усложняет задачу, но это нужно сделать. Я убиваю только тех, кто заслуживает мой символ. Без него я ничем не лучше этого мешка с дерьмом передо мной.

Закончив лиру, я замираю, лезвие зависает над его кожей. Технически, Кой — убийство номер тридцать три, но на других своих жертвах я ничего не вырезала. Это нужно сделать. Я вскакиваю с тела, разворачиваюсь и сталкиваюсь лицом к лицу с тремя Титанами.

ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ

АТЛАС

Глаза Каллиопы, широко распахнутые и полные безумия, мечутся между нами. Она словно нисходит по спирали, слишком часто моргая, а её взгляд метается по комнате, останавливаясь на других телах. Для нас предательство Коя не стало таким уж сильным потрясением, но для Каллиопы оно было сокрушительным. Хотя и меня это открытие удивило, а я не люблю сюрпризы.

Несмотря на то, что я чувствую себя глупо, что для меня крайне неприятно, эта информация проливает свет на прошлое, а с этим знанием приходит сила. Кой заправлял торговлей людьми еще при жизни наших родителей и продолжал это дело все это время. Прикрывать его мог лишь один человек, и теперь у меня есть законный повод покончить с Зевсом. Но сейчас, когда Каллиопа разваливается на части у меня на глазах, ни один из этих двух предателей меня не волнует.

Кровь на ее лице стекает по ресницам и приоткрытым губам, но она, кажется, этого не замечает. Его кровь у нее на языке. Рука Каллиопы дрожит, лезвие ловит свет, и мое внимание переключается с ее лица на потенциальную угрозу. Она в шоке, и это делает ее еще опаснее.

— Ты в порядке, Психопатка? — спрашивает Перс, его голос звучит мягче обычного.

Он наблюдает за ней так, словно подозревает, насколько близко она подошла к краю.

Каким же мудаком он бывает. Сейчас не время напоминать Каллиопе, что она психопатка. Ее глаза сужаются, пока она решает, что с нами делать, а мы все, затаив дыхание, ждем ее следующего шага. Она делает выпад ножом, шагнув вперед — не задевая никого из нас, но ясно обозначая свою угрожающую позицию.

— С дороги, — приказывает она с такой силой, какой я не ожидал от нее в подобном состоянии.

Перс и Лелантос в знак покорности поднимают руки и отступают в сторону, пропуская ее. Каллиопа опускает нож, но я не собираюсь уступать.

— Я отвезу тебя домой, — говорю я.

— Какого хрена ты творишь? — цедит Лелантос сквозь неестественную улыбку.

Его встревоженный взгляд прикован к Каллиопе. Он что, думает, что покорность ее усмирит? И если он такая размазня, почему у него так плохо получается подчиняться?

Глаза Каллиопы встречаются с моими: золотисто-карий цвет утонул в расширенных зрачках. Я без страха смотрю в эту тьму. Я много раз смотрел смерти в лицо, и Каллиопа — не мой конец.

— Что ты задумала, Каллиопа? Или заблудилась в собственном разуме?

Она слегка наклоняет голову, оценивая меня.

Я продолжаю давить.

— Может, мне войти туда и вытащить тебя?

— Ты стоишь у меня на пути, — безжизненным тоном отвечает она, обходя меня.

Ее здесь нет, не по-настоящему. И я не могу отпустить ее в таком безумие. Рано или поздно она обратит этот нож против нас. Она проходит мимо, и я вдыхаю ее аромат, смешанный с запахом крови вокруг, прежде чем поднять пистолет и с силой ударить её прикладом по черепу.

Прости.

Я молча пожимаю плечами.

— Какого хрена, мужик!

Лелантос бросается вперед, когда Каллиопа падает на пол. Он опускается на колени, протягивая к ней руки.

— Серьезно, в чем твоя проблема? — говорит Перс, следуя за Лелантосом. Они обступают ее бесчувственное тело, прикасаясь и ощупывая.

Лелантос приподнимает плечи Каллиопы и подкладывает руку ей под голову. Другой рукой он зарывается в ее волосы, проверяя рану.

— Хватит, блядь, драматизировать. Я не так уж сильно ее ударил, — говорю я, закатывая глаза в ответ на их испепеляющие взгляды.

— Кожу не пробил, — неохотно соглашается Лелантос. — Но шишка будет здоровенная.

Рука Перса тоже скользит в ее волосы, перепроверяя его оценку ситуации.

Я снова пожимаю плечами.

— Каллиопу занесло. Вы что, придурки, хотели стать жертвами номер тридцать четыре и тридцать пять? Я уж точно не собирался быть тридцать шестой.

— Мы бы с ней справились, — возражает Перс.

— Если ты так думаешь, то понятия не имеешь, на что она способна.

Я наклоняюсь, чтобы самому осмотреть рану у нее на голове. Как я и думал, ничего страшного. Знаю, у нее бывало и похуже, и сомневаюсь, что она станет меня винить.

— Нужно во всем этом разобраться, — замечает Перс, наблюдая за мной и Каллиопой.

Очевидно, ему неприятно напоминание о том, сколько времени он игнорировал женщину, которой теперь так очарован.

Лелантос подхватывает Каллиопу на руки и встает.

— Я забираю ее домой.

— Хрен тебе, — я тянусь к Каллиопе. — Я отвезу ее домой. А ты должен остаться здесь и глушить камеры, пока мы не выведем отсюда людей.

Лелантос отступает, защищая ее от меня.

— Ты, должно быть, головой ударился, раз думаешь, что я доверю ее тебе после того дерьма, что ты только что выкинул.

— Это была не просьба.

Я вырываю Каллиопу из рук Лелантоса. Его попытка помешать мне длится лишь мгновение, пока он не осознает, что, если продолжит сопротивляться, пострадает именно Каллиопа.

Перс надвигается на меня.

— Если ты причинишь ей боль…

— Если я причиню ей боль, то лишь потому, что ей это будет необходимо.

— Она не одна из твоих гребаных шлюх, Атлас! — выплевывает Лелантос, едва сдерживая ярость, но он больше не держит Каллиопу. Он знает, что уже проиграл.

Я разворачиваюсь и ухожу.

— Нет, пока еще нет, — говорю я Каллиопе, когда мы выходим из здания.

Я сажаю ее в машину. Она не шевелится всю дорогу домой, и даже когда я беру ее на руки и несу в свою комнату. Я укладываю ее на кровать, убирая пряди волос, упавшие ей на лицо. Кровь, покрывающая ее кожу и одежду, высохла, став коричневой и превратившись в корку, но это не лишает ее притягательности. Наоборот, от одной мысли о том, чтобы отмыть и позаботиться о ком-то столь же диком, как она, у меня по коже бегут мурашки.