— Ты становишься жадной маленькой сучкой, — упрекаю я.

— Трахнись, Перс, — ее голос приглушен тканью, но мольбу в ее словах ни с чем не спутать.

— Сколько раз ты будешь совершать одну и ту же ошибку?

Сжимая ее промежность одной рукой и все еще держа ошейник другой, я поднимаю ее со своих коленей и швыряю на диван. Я продолжаю давить ей на шею, удерживая на месте, пока она извивается и пытается вернуть контроль. Я быстро освобождаю свой член, затем задираю ее платье и с силой вхожу в нее.

Мне это никогда не надоест.

Каллиопа выкрикивает угрозы смерти и проклятия в мягкую кожу дивана, одновременно насаживаясь на меня, умоляя о большем. Вот это, именно это — то, чем мы являемся. Наша ненависть и похоть накапливаются, пока не вырываются наружу в одном невероятном трахе. Каллиопа притворяется, что не хочет этого, а я притворяюсь, что беру ее силой.

Я вдалбливаюсь в ее узкую киску неистовыми толчками. Трахаю ее до полусмерти. Ее рыжие волосы рассыпаются вокруг, словно река крови, напоминая мне о совершенном ею убийстве. От этой мысли мои яйца сжимаются от желания кончить, и я ненавижу их нетерпеливость.

Я не хочу, чтобы это когда-либо заканчивалось. Я мог бы умереть счастливым человеком, по самые яйца находясь в Каллиопе, чьё тело во всех смыслах помечено и принадлежит мне. Я собираю ее волосы в кулак и жестоко тяну, зная, что ей нравится боль.

Атлас был бы от нее в восторге.

Осознание обрушивается, как товарный поезд. Каллиопа идеально нам подходит. Ее одержимость кинжалами отзывается во мне на первобытном уровне. Боль, которой она наслаждается во время секса, — это именно то, что нужно Атласу, а ее поехавший разум — как конфетка для Лелантоса. Одна женщина, но она создана, чтобы удовлетворить каждого из нас.

Каллиопа — наша.

Мои яйца напрягаются, а член набухает, когда я вдалбливаюсь в нее еще жестче, заявляя на нее свои права. Каллиопа кричит, кончая, и я с рыком следую за ней. Я продолжаю двигаться, изливая каждую каплю, наполняя ее и продлевая это ощущение как можно дольше.

Я и представить не мог, что сегодняшний вечер окажется настолько успешным. Мы не только получили сведения, необходимые для того, чтобы покончить с Афентисом, но и освободили кого-то от жизни в сексуальном рабстве. Добавьте к этому убийство одного больного ублюдка, и я весьма доволен собой. Но, по правде говоря, все это не сравнится с Каллиопой.

Что бы я ни думал раньше, нельзя отрицать: Титаны наконец-то встретили достойного соперника.

ДВАДЦАТЬ ТРИ

КАЛЛИОПА

Мы снова занялись сексом, и мне снова понравилось. На данном этапе, думаю, можно с уверенностью сказать, что в меня вселилось какое-то сексуально извращенное существо. Может, суккуб. Я не могу оторвать рук от мужчин, которые держат меня в плену, так что это единственное логичное объяснение. Верно?

Да, я так и думала. Дерьмо.

Даже сейчас, сидя в лимузине, я не могу отвести взгляд от тела Перса. Он пару раз ловил мой взгляд и ухмылялся, как Чеширский кот, к моему большому неудовольствию, но и я его ловила. Он тоже не так уж и невосприимчив к моим чарам. Он хочет большего.

Часть меня умоляет забыть обо всех прегрешениях Титанов. Она сидит у меня между ног и скулит, как последняя сучка, всякий раз, когда кто-то из них оказывается рядом. Эта жадная шлюшка начала влиять и на другие части меня, и то, что когда-то было тихим протестом, теперь превратилось в полномасштабный бунт.

Я хочу Титанов.

Я удовлетворила своего демона с помощью политика, но, как ни удивительно, не это стало кульминацией вечера. Убийство — это наркотик, который мне необходим, но трах с Персом — это кайф, которого я жажду.

Привет, меня зовут Каллиопа, и я наркоманка.

Как только лимузин замедляет ход у дома, я выпрыгиваю из машины и бегу к двери. Мне нужно сбежать от Перса и его влияния. Я слышу его смешок за спиной, но не замедляюсь и направляюсь в свою комнату. Время для душа — не потому, что я все еще в крови, а потому, что мне нужно смыть с себя власть, которую Перс имеет надо мной. Мне это слишком нравится.

Я срываю с себя одежду и бросаю её на пол, направляясь в ванную. Смыть его. Мысли, чувства, следы. Теплые струи бьют по моей обнаженной коже, но почти не гасят пламя. Я кручу ручку, делая воду ледяной, и наслаждаюсь болью, которую капли причиняют моей обнаженной коже.

Желание расцветает в животе по мере нарастания дискомфорта, и я с криком отчаяния бью кулаками по стене. Титаны должны умереть. Что бы со мной ни происходило, это должно прекратиться. Я не позволю им влиять на меня или контролировать.

Мой разум лихорадочно пытается составить план, и я замираю, когда мне в голову приходит идея. Сейчас Афентис в пределах досягаемости. Мы знаем, где он, и Атлас обещал, что я смогу присутствовать, когда мы с ним разберемся. Уверена, когда мы отправимся за ним, они не оставят меня безоружной, ведь я им, по-видимому, нужна. Разве они рискнут тем, что я могу пострадать?

После расправы с Афентисом Титаны ослабят бдительность. Вот тогда я и нанесу удар. Если все пойдет по плану, я буду единственной, кто выйдет с того склада живой.

Я наслаждаюсь предвкушением своего убийства и новым планом, пока смываю с себя кровь. Я недооценила Титанов, когда наши пути пересеклись в первый раз; на этот раз все будет иначе. Закончив здесь, я отправлюсь в спортзал готовиться.

Выключив воду, я заворачиваюсь в пушистое полотенце и провожу рукой по большому зеркалу, стирая пар. Я смотрю на себя, расчесывая спутанные волосы и отгоняя все сомнения. Мысль о том, чтобы причинить боль Лелантосу, Атласу или даже Персу, тяжелым грузом опускается мне на душу.

У меня стокгольмский синдром.

Возможно, я все же не нахожу эту ситуацию травмирующей или хоть сколько-нибудь пугающей. Я бы, наверное, сказала, что это скорее весело, чем что-либо еще, но это не значит, что я просто не выработала способ справляться с этим. Мы все знаем, что я немного сумасшедшая. Это определенно стокгольмский синдром. Уж лучше, чем теория о суккубе, не так ли? Нет? Черт.

Я вхожу в спальню и резко останавливаюсь, тихо ахнув. Лелантос полуобнаженным лежит на моей кровати, заложив руки за голову — само воплощение беззаботного спокойствия. Проводя взглядом по его рельефному животу, я инстинктивно прикусываю губу. Долбаный стокгольмский синдром.

— Какого хрена ты делаешь в моей комнате? — выплевываю я.

— Перс только что рассказал мне все о вашей ночи.

Он указывает мне за спину, и я резко оборачиваюсь. Перс прислонился к стене, его взгляд прожигает мою плоть. Я крепче сжимаю полотенце, чувствуя, как в животе разгорается жар.

— Серьезно, вам обоим нужно уйти. У меня есть дела.

Кровать скрипит, и я поворачиваюсь. Лелантос встает и делает шаг ко мне.

— Этого ли ты хочешь на самом деле, Маленькая Муза?

Он облизывает губы, и я невольно задаюсь вопросом, каков он на вкус.

— Да. — Почему мой голос звучит так голодно? Меня же трахнули буквально меньше двух часов назад.

— Лгунья, — рычит мне на ухо Перс, подходя сзади. Восхитительная дрожь пробегает по спине, когда его горячее дыхание касается моей шеи.

— Попробуем еще раз, Маленькая Муза?

Лелантос останавливается в нескольких дюймах от меня и, приподняв бровь, склоняет голову набок. Ни один из них не касается меня, но я чувствую жар их тел — искушающий, мучительный. С Персом за спиной и Лелантосом спереди мой мозг отключается.

Я хватаю Лелантоса за затылок и прижимаю свои губы к его. Его глаза расширяются от удивления, но тут же закрываются, когда из его горла вырывается стон, а рот приоткрывается, давая мне доступ. Мое полотенце падает, и я остро ощущаю за спиной Перса, пока мой язык погружается в рот Лелантоса, чтобы ощутить его вкус.

— Гребанный ад, — произносит Перс.

Пальцы Перса впиваются в мои бедра, а его твердый член упирается мне в задницу сквозь ткань брюк. Его губы скользят по моей шее, посасывая и покусывая, и от этого ощущения я прижимаюсь к Лелантосу, отчаянно желая трения.