Никс хватает меня за плечи и слегка встряхивает, заставляя поднять на него глаза.
— Мы знаем, что жизнь здесь нелегка, Шторм. И если кто-то и может сделать её стоящей того, чтобы жить, так это ты.
— Спасибо. — На этот раз я не сдерживаюсь, и слёзы льются ручьём, пока я обвиваю руками шею Никса, вставая на цыпочки, чтобы дотянуться до него. — Я не могла бы и просить о лучшем старшем брате.
Он фыркает.
— Я знаю.
Мы оба искренне, от всей души смеёмся.
Моё внимание привлекает мамино шмыганье носом. Я отстраняюсь от Никса, сажусь у её ног и беру в свои руки её тонкие, липкие от пота ладони с выступающими фиолетовыми венами.
— Обещаю, я заставлю тебя гордиться мной, мам.
— Ох, милая моя девочка, я уже так тобой горжусь. Ты так хорошо заботишься обо мне и своём брате.
Никс у нас за спиной издаёт недовольный кряк. Я закатываю глаза, а мама со смехом закашливается. Я промокаю её впалые щёки своим рукавом.
— Так когда у нас следующий Базарный день? — спрашиваю я, предвидя скорое появление конфет на своём горизонте.
— Завтра. — Никс даже не пытается сдержать стон.
Повернувшись к нему, я открыто ухмыляюсь.
— Да ладно тебе, братец, ты же обожаешь Базарный день.
— Никто здесь не обожает базарные дни. Особенно когда мне приходится разгребать последствия. — Он стучит пальцем по своему носу, и я морщусь.
Это не моя проблема, что Пустые — мошенники и лжецы. Хотя я действительно сожалею о том, что моему брату сломали нос из-за моего острого языка.
— Обещаю, на этот раз я не создам никаких проблем, — говорю я, прикладывая руку к сердцу.
Мама и Никс не выдерживают и начинают хохотать; мама при этом ещё и хрипит.
— А кто скажет об этом твоей маленькой свите?
— Я не виновата, что нравлюсь людям.
Услышав это, мы все взрываемся смехом. Люди, которым я нравлюсь, — это кучка нескладных мальчишек-подростков. Их лидер, Ной, положил глаз на моё голое тело три года назад, когда я обтиралась губкой за нашей палаткой. Это было то самое место, где мама купала нас всю нашу жизнь, за пределами внешних заборов, где никто не жил. И надо же было такому случиться, что Ной как раз принёс старые комбинезоны своей мамы, чтобы обменять их на вяленое мясо. Он получил отличный вид на мою задницу и часть груди, заявив, будто пытался докричаться до кого-нибудь изнутри палатки, а потом услышал звуки оттуда, где я смывала грязь со своего тела с помощью влажной тряпки.
Я не отличалась какими-то особыми формами из-за постоянного сидения на пайке, но подозреваю, что это был первый раз, когда Ной оказался так близко к обнажённому женскому телу, не считая своей мамы. С того рокового дня Ной и два его брата, Айзек и Люк, всегда умудрялись находить меня, особенно в Базарный день.
После того как Ной застал меня голой, он ещё с десяток раз пытался торговаться с Никсом. Мой брат постоянно отказывал ему, подозревая, что тот использует это как способ склонить меня к спариванию.
Клянусь, они каждый месяц торчат у окна своей палатки, поджидая, когда мы с Никсом пройдём мимо.
— Когда ты избавишь бедного парня от мучений, Шторм? — шутит Никс.
— Я уже сказала ему, что не ищу парня, когда он зажал меня в угол в позапрошлый Базарный день.
Я не упоминаю о том, что этот пылкий восемнадцатилетний парень, который на добрых тридцать сантиметров выше моих скромных метра шестидесяти, прижал меня к стене и схватил за задницу. Если бы мой брат узнал об этой части, он бы превратил этого маленького засранца в отбивную.
Пока что Ной и его братья безобидны. Скользнёт рукой тут, слегка прикоснётся там. Иногда бросят пару резких слов. Пока ничего такого, из-за чего стоило бы срываться с цепи. С годами они становятся всё наглее, а уровень их тестостерона зашкаливает. Я слышала шепотки с соседних полей, что они стали вести себя гораздо самоувереннее с некоторыми молодыми девушками.
Одной этой мысли достаточно, чтобы по моей спине пробежали мурашки. Год назад, когда у Ноя начался период бурного роста, прикосновений и грязных словечек стало больше. Он как будто решил, что я ему чем-то обязана. Единственное, чем я обязана Ною и его братьям — это ударом коленом по яйцам за всех девушек, которыми они воспользовались.
Я могу постоять за себя благодаря Никсу. Возможно, моего брата и кормили одними пайками, но он вырос как дерево, сплошные сухожилия и мускулы. Мы с мамой иногда подшучиваем, что для роста ему нужны только тепло и вода, поскольку это наши основные группы продуктов.
Брат с шести лет учил меня, как правильно бить правым хуком. Технически это нарушение правил Хало — в очередной раз. Драки запрещены. Сюрприз, сюрприз. Никс сказал, что ему нужно знать, что я смогу защитить себя, если его не будет рядом, а на моём поле правила моего брата были законом.
У Никса один стиль боя — грязный. Во время наших потасовок в палатке он заставлял меня повторять: «Либо я, либо они. Я — их худший кошмар». И никак иначе. Так что я уверена, что смогу ударить Ноя по самому больному месту, если он захочет зайти дальше хватания за задницу.
На следующий день
Пока мы идём по длинной, протоптанной тропинке к фабрике, минуя ряд за рядом торчащие стержни, я словно парю над землёй, и решимость наполняет мои кости предвкушением. Я решила разделить своё лакомство с мамой. Мне нечего ей дать, но у меня есть эта единственная возможность вернуть её вкусовым рецепторам радость жизни. И раз уж она настаивает на том, чтобы в свой день рождения я получила небольшую роскошь, я смиряюсь со своей участью. Радость — это то, чего я не испытывала уже очень давно. Однако ничто не сравнится с возможностью разделить воспоминания, которые, как я знаю, останутся на всю жизнь, с женщиной, отдавшей мне всё.
Каждый мой день рождения был настоящим праздником для чувств. Самым любимым стал кусочек шоколада на моё восьмилетие. Это был единственный год, когда я видела твёрдый тёмный кубик размером не больше моего большого пальца, и подумать только — я едва от него не отказалась. Женщина сказала, что среди Пустых это считается деликатесом, поэтому я потратила свой праздничный кредит и с жадностью проглотила его, а потом жалела, что не растянула это сладкое удовольствие.
Это был первый и последний раз, когда я видела эту редкую и неуловимую находку. Пожалуйста, пусть сегодня на рынке будет шоколад. Мама пришла бы в восторг от его насыщенного вкуса.
Этим утром мы вышли с пустыми рюкзаками ещё до рассвета. Наша доля кредитов будет ждать нас на пункте пропуска, зачисленная на браслет, который мы будем носить на запястье всё время пребывания на рынке, а перед уходом сдадим.
У мамы сегодня хороший день. Мы оставили её укутанной в постели, положив сухой паёк и воду под рукой. Так что я спокойна за наш поход. Главное — вернуться к ней в начале дня, когда солнце пойдёт на спад, чтобы проверить, как она.
Путь до фабрики долгий и изнурительный. Мои босые ноги царапаются о попадающиеся острые камни, вызывая желание выругаться из-за отсутствия обуви. Мы давно решили, что ботинки не стоят потраченных кредитов. К тому же босиком лазать гораздо удобнее.
Что делает наш путь ещё хуже, так это виднеющаяся вдалеке стальная фабрика. С каждым шагом зловещая конструкция всё отчётливее проступает сквозь густую пелену клубящегося тумана, укрывающего здесь всё вокруг. А ещё это заставляет меня осознать, как же далеко мы живём на самых задворках ферм молний.
Бурлящий поток ветра, проносящийся по открытому коридору, словно в аэродинамической трубе, и швыряющий грязь под наши босые ноги, выводит меня из себя. Я сильнее топаю ногами, решив, что это не испортит мне настроение. Сегодня я твёрдо намерена отпраздновать с мамой, найти нашу общую радость, пусть даже всего на минуту.
Мне нужно отвоевать что-то для себя. Для моей семьи. Хоть одну вещь, которая не принадлежит Хало.
Опустив голову, сопротивляясь граду колючих песчинок, бьющих по голеням, я спрашиваю:
