Осмелюсь предположить, что мы — самая эффективная команда в округе. Мы вдвоём делаем работу как минимум за десятерых. Ранние подъёмы — обязательное условие. Но оно того стоит, чтобы сохранить свою независимость.

Прожектор, питающийся от нашего генератора, начинает мерцать, освещая нашу палатку тусклым жёлтым свечением как раз в тот момент, когда раздаётся первый сигнал тревоги, разрывая мне барабанные перепонки. Я никогда не любила этот звук. Словно внутри моей головы слишком туго натягивают струну.

Отстегнув с талии пояс с инструментами, я проскальзываю через передний полог нашего скромного жилища и вешаю его на крючок рядом с дверью. Мои босые ноги трутся о резину нашего пола, слегка поскрипывая от пота, поэтому я замедляю движения, стараясь больше не шуметь. Наш лимит энергии позволяет нам использовать небольшой ночник над шатким стальным кухонным столом, который небрежно болтается на самодельном проводе; Никс смастерил его, обмотав вокруг одной-единственной лампочки. У меня от этого мурашки по коже, но это безопасно — по крайней мере, до тех пор, пока мы не прикасаемся к нему во время удара молнии или пока каждое утро не отключаем стержни для ремонта.

Подойдя к неглубокой кухонной раковине, я накачиваю пригоршню воды в миску и несу её к деревянному столу, где лежит аптечка. Мы даже больше не утруждаем себя тем, чтобы убирать её, так как Никс и я пользуемся ею ежедневно. Пузырёк с медицинским спиртом, который я ищу, лежит на самом верху. Подняв его на свет, я вижу, что жидкость едва покрывает дно крошечной мутной бутылочки. Моя рука напрягается, потрескавшиеся раны саднят. Нам нужно будет раздобыть ещё спирта в следующий Базарный день. Уход за ранами обходится недёшево. Всегда есть вариант обойтись без него, но мы не можем позволить себе занести инфекцию. В этом месте это равносильно смерти.

Вода — ещё один драгоценный ресурс, причём в нашей общине весьма опасный. Как бы сильно мы ни молились о ней, мы также содрогаемся от ужаса при мысли о дожде во время ударов молний. Во время дождя всегда бывают жертвы. Это просто ещё один факт из жизни фермера молний. Наш резервуар для воды на улице вмещает объём, которого едва хватило бы одному человеку, не говоря уже о трёх взрослых на целый год, поэтому мы придумали систему, как растянуть запасы. Каждый человек получает два качка насоса в день — максимум. Этого достаточно, чтобы попить и смочить маленькое полотенце, чтобы смыть с себя дневную грязь. Желательно пропускать этап мытья и использовать только один качок насоса в день на каждого.

Из-за промывания ран соблюдать это правило становится всё труднее.

Сегодня утром я проверяла резервуар, и дела плохи. Всю свою жизнь мы росли на пайках, но когда мы днями напролёт выпариваем с потом каждый драгоценный глоток жидкости, это становится опасной игрой. Лишь в прошлое полнолуние старая Нелли по соседству упала в обморок, сорвалась со стержня и сломала ногу. Мама настояла на том, чтобы мы поделились с ней чашкой воды. Никто не делится водой; это просто не принято. Но наша мать учила нас, что мораль должна цениться превыше всего, поэтому мы сделали так, как она сказала.

Она была права. Пустые не проявляли к нам ни капли элементарного человеческого отношения, так что меньшее, что мы могли сделать — это проявлять его друг к другу. К несчастью, с годами жизнь становилась всё тяжелее, и мы видели всё меньше и меньше человечности внутри нашей собственной общины.

Это уже мой второй качок воды за сегодня. Мы не можем себе этого позволить. А ещё я не могу позволить себе заболеть, учитывая, что только мы с Никсом работаем на нашем поле. В большинстве семей ремонтом стержней занимаются сразу несколько поколений. Антибиотики стоят кредитов, а все наши кредиты уходят на самое необходимое — еду, древесный уголь для очистки воды, мелкие запасы на случай непредвиденных обстоятельств, изредка новые тряпки как для одежды, так и для перевязки ран, и материалы для ремонта стержней. В этой жизни ничто не даётся даром, даже если ты живёшь при режиме Хало.

Освободив руки от потёртых коричневых бинтов, я вижу лоскутное одеяло из белых и розовых шрамов, окаймлённых мозолистой кожей; новые раны открываются поверх старых. Они напоминают мне руки мамы и Никса — изношенные временем руки фермеров молний. Руки серондов. Хотя они не любят называть нас так — нет, мы фермеры по соленсу, потомственные. Как будто эти слова хоть как-то делают нас лучше. Делают нас кем-то значимым. Я слышала, как надзиратели из Пустых перешёптывались между собой на фабрике. Они называют нас свиньями, жертвами кровосмешения. Довольно громкие слова, учитывая, что среди этих сероглазых ублюдков инцест процветает куда сильнее, чем среди людей, работающих на фермах.

В конечном счёте мы для них — пустое место. Наше место в их мире — ниже грязи, оседающей в наших лёгких. Я слышала, что в Хало они относятся к животным лучше, чем к нам. Меня уже ничто не удивит. Моё сердце огрубело к их преступлениям.

Добавив каплю спирта в миску с водой, что обошлось Никсу в его месячный кредит, я опускаю руки в жидкость и молча сетую на несправедливость всего этого. Острая боль пронзает кости, когда я начинаю скрести кожу.

Они ожидают, что мы будем на них работать, кормить их и платить им!

Скребу.

И всё это время они сидят в своих башнях из слоновой кости со своим превосходным соленсом!

Скребу.

Пока мы гниём на этой земле, которая больше нам не принадлежит!

Скребу.

Всё то время, пока я смотрю, как люди, которых я люблю, медленно увядают, превращаясь в ничто!

Скребу.

— А-А-Р-Р! — я впадаю в ярость и отталкиваю воду в сторону, жидкость переливается через край миски, почти не оставив лужицы. У меня вырывается одинокая слезинка — слеза, которую я не могу себе позволить.

— Блядь. — Я поспешно вскакиваю на ноги, сердце бешено колотится, заставляя меня мерить шагами расстояние от раковины до стола.

ДЗЫНЬ. Раздаётся второй предупредительный звонок. Я вздрагиваю.

Сделав глубокий вдох через нос и такой же выдох, я снова сажусь и погружаю руки в остатки розоватого раствора, крепко зажмурившись и инстинктивно стиснув зубы. Боль служит своего рода блаженным возвращением в реальность моего тела.

ДЗЫНЬ. Звучит последний предупредительный звонок. Никсу лучше бы уже быть в палатке и наблюдать из безопасности резинового круга, надев свои шумоподавители.

Проклятье. Шумоподавители. Вытащив руки из воды, я мчусь к тумбочке и нахожу маленькие поролоновые затычки для ушей. Я вставляю их себе в уши, подхожу к маминой стороне кровати и ощупываю её уши, чтобы убедиться, что её затычки на месте. Так и есть.

Моё тело тяжело оседает рядом с ней на импровизированную постель из одеял, и в этот самый момент по палатке разносится оглушительный треск; вспышка света озаряет пространство вокруг нас, словно у нас вообще нет стен. Я закрываю глаза от ослепительной яркости, которая длится всего секунду.

Как только всё заканчивается, я вытаскиваю наши поролоновые затычки и возвращаюсь к бинтованию рук на вечер. Никс вернётся не скоро. Ему нравится быть последним, кто стоит на толстой чёрной резине, которая служит полом нашей палатки и выступает наружу ровно настолько, чтобы образовать безопасную зону обзора для каждого удара. Он смотрит. Ждёт. Надеется. Когда Никсу было пятнадцать, он обнаружил мерцающий калейдоскоп цветов за линией деревьев, отделяющей пустотные земли от Земель Фейри. Место, где живут разноцветные существа. Те самые, которых Хало брали в качестве серондов, используя их магию, и с которыми они теперь сражаются за земли.

Лицемеры. Если я когда-нибудь предстану перед кем-то из членов Совета Хало, я выскажу им всё, что о них думаю, и угощу кулаком.

Вся информация, которую мы знаем о народе фейри — это слухи и ересь. Единственный раз я видела фейри в мой первый и последний день Опустошения. Эти мероприятия были, по сути, расхваленными визитами, цель которых — выяснить, кто из нас втайне является Пустым под прикрытием. Знаю, звучит так загадочно. На самом же деле это делалось для того, чтобы узнать, не оскверняли ли надзиратели серондов. Иногда — чтобы проверить, не ускользнула ли от их внимания какая-нибудь случайная линия пустотного соленса.