И теперь эта надежда скисла.

— Этого не случится, Шторм. Если я ещё раз услышу, как ты говоришь об этом, я запрещу тебе ходить на фабрику.

Ложь. Ничего он не запретит.

— Конечно. А земля не коричневая, и небо не серое от тумана.

С его губ срывается тихий смешок. Я падаю рядом с ним, смеясь.

— Почему мы не можем попытаться, Никс?

— Потому что здесь я могу уберечь тебя. Я знаю правила. А там, — он указывает на стены нашей палатки. — Там, с торговцами, я не могу быть уверен в их мотивах. Ты слышала эти истории. Торговцы лгут. — Он презрительно фыркает на последних словах.

Помимо человека, который обманул маму, я слышала и другие истории. О том, как они забирают самых красивых детей и используют их как разменную монету. От мысли о том, что меня могут продать, всё моё тело начинает дрожать.

— Иди сюда, — Никс раскрывает объятия.

Я пододвигаюсь, чтобы лечь ему на грудь, вслушиваясь в бум, бум, бум его сердцебиения.

Раньше я точно так же ложилась на грудь нашей матери, и это почти — почти — напоминает мне о более счастливых временах с ней. Моменты, когда она обнимала меня так крепко, что одни только её объятия заменяли мне весь мир.

Время, когда мамы и Никса было достаточно.

Время, когда гнев не жил в самых недрах моей души.

Время, когда я не осознавала реальность своего существования.

— Я найду способ, — успокаивает меня Никс, похлопывая по руке.

Он говорит так каждый вечер, когда я пытаюсь завести разговор о том, чтобы сделать что-то большее. Или, по крайней мере, узнать больше. Он пытается защитить меня. Но я больше не ребёнок. Я не знаю, что Никс надеется найти. Мы оба знаем, что мама стремительно летит в один конец, на столкновение с землёй.

Нам ещё повезёт, если мы доживём до своего пятидесятилетия на полях молний. Шепотки сплетен в базарные дни гласят, что это обычное явление в фермерских колониях.

Я вижу лишь красный цвет, когда закрываю глаза, желая смерти Пустым — безмолвное признание, которое я никогда не осмелилась бы произнести вслух. Потому что если у меня когда-нибудь появится шанс. Я заставлю их заплатить.

— Я люблю тебя, — шепчет мой защитник мне в волосы, и я жду продолжения — стихотворения, которое успокаивает бушующую внутри топку и убаюкивает меня. — За пределами простых измерений времени и пространства. За пределами телесных оболочек и обмана зрения. Я люблю тебя…

ГЛАВА 2

РАЗОДРАННАЯ У ВСЕХ НА ВИДУ

Базарный день. День, который проводится раз в месяц, чтобы у нас, серондов, сохранялась иллюзия, будто мы не заперты навечно в четырёх стенах из колючей проволоки. Они одаривают нас крошечными радостями, чтобы усладить чувства, чтобы заставить нас поверить, будто того, что мы делаем, достаточно, и что мы ни в чём не будем нуждаться.

Это обман.

Внутри всё кричит, жаждет чего-то большего. Даже если мои товарищи-фермеры не хотят произносить это вслух. Я вижу это в голоде, отражающемся в их глазах, в разноцветных радужках, так не похожих на глаза Пустых — они вопят о будущем, в котором есть нечто большее, чем всё это. Трудно представить, каким оно могло бы быть. Что это за тяга, что за знание, которое заставляет тебя необъяснимым образом понимать, что удовлетворение и покой возможны?

Эта истина пронизывает мои кости подобно электрическому разряду от удара молнии. Она должна быть и внутри остальных серондов.

Должна быть. Не могу же я быть единственной здесь, кто мечтает о большем.

Единственной, кто злится.

Единственной, кто сломлен.

Надежда кроется вдали, за окаймлённой деревьями линией, за плоскими, суровыми равнинами нашей фабрики. Должно быть, наша фабрика — одна из самых близких к Землям Фейри. Однако здесь, так близко к нам, рабочим, они не сражаются. Мы видели случайных, спотыкающихся мужчин, отступающих с поля боя, или убегающих четвероногих зверей, но самих сражений мы пока не наблюдали.

Глупцы. Но только не мы — те, кто видит сквозь их ложь.

Возможно, мы не осознаём реальность, скрывающуюся за высокими, неземными зелёными деревьями, которые словно насмехаются над нами, или за бесплодными землями, где предположительно находится Хало. Запертым здесь, нам внушали, что земли за этими стенами опасны, полны болезней, войн и угроз. Этого было достаточно, чтобы держать всех в повиновении.

Базарный день — это вишенка на торте. День, который убаюкивает нас ложным чувством безопасности.

Сладкие леденцы. Мягкие ткани. Свежие фрукты. Всего этого достаточно, чтобы мои товарищи-фермеры не выходили из строя. Чтобы заставить их поверить, будто о нас заботятся. Достаточно, чтобы заставить их снова всё забыть. В детстве одной лишь мысли о том, чтобы увидеть новое лакомство, было достаточно, чтобы Никс и мама могли затащить меня в мрачные, пепельные стены фабрики.

Теперь же, стоя перед деревянным ящиком с яблоками и глядя на коричневые и белые мягкие пятна и червоточины, я понимаю, что на самом деле представляют собой эти продукты. Это отбросы, еда, непригодная для рациона Пустых. Зато более чем подходящая для кучки серондов, горбатящихся на полях.

Определённо подходящая для стада свиней.

Испорченная еда начинает казаться привлекательной, когда ты сидишь на строгом пайке, а цвета едва ли присутствуют в нашем кулинарном репертуаре, не выходя за рамки бежевой, якобы богатой питательными веществами сухомятки, которую нам выдают в качестве основной пищи.

А если еда гниёт, то какое дело до этого Пустым… Когда несколько человек неизбежно заболеют или умрут от их объедков, они введут поощрения за размножение, поскольку наша численность сократится. Бесплатные крекеры на год. Дополнительные порции воды. Корзинки для младенцев.

Я солгала; мы всё-таки получаем кое-что бесплатно. Детские принадлежности. Очевидно, что это подержанные вещи. Но это не имеет значения. При рождении живого ребёнка у твоей двери появляется корзина, наполненная всем необходимым.

За эти годы я видела несколько таких случайных корзин. Мама как-то рассказывала мне о тех временах, когда родился Никс — тогда серые плетёные корзины стояли у каждой двери. После смерти многих фермеров молний из-за прогорклой партии протеиновых батончиков Пустым потребовались новые рабочие. В то время мама встречалась с парнем с другого конца поля, и именно так на свет появился мой брат. Вскоре после рождения Никса его отца убило ударом молнии. Всё произошло так быстро. Мама никогда об этом не говорит. Горе не было той эмоцией, которую она могла себе позволить, когда ей приходилось обслуживать стержни в перерывах между кормлением младенца, ведь её собственные родители погибли из-за гнилой еды.

Мимо прилавка с протухшими фруктами проходит женщина с аккуратными оранжевыми косичками, придерживая свой округлившийся живот. При виде неё по моим конечностям пробегает внутренняя дрожь. Я видела её раньше. Волосы выделяют эту женщину на фоне остальных. Здесь редко встретишь такой цвет. Лучи из-за тумана могут быть безжалостными, даже когда дымка блокирует их полное воздействие. Я слышала, что многих светловолосых рабочих отправляют в шахты.

Взяв яблоко, я нюхаю его; горьковатая нотка бьёт в нос, пока я наблюдаю, как женщина подходит к худощавому мужчине, который примерно на тридцать сантиметров выше неё, и держит на руках непоседливого, извивающегося малыша.

Женщина тянется к ребёнку, и тот охотно идёт к ней. При виде этого моё сердце начинает биться всё сильнее и сильнее. Мужчина с тёмно-каштановыми волосами и смуглой кожей наклоняется, чтобы поцеловать её в щёку, и на его лице появляется мягкая улыбка.

Я отворачиваюсь, и эта враждебная мышца в моей груди отбивает хаотичный ритм.

Любовь. Редкое явление на полях. Большинство людей сходятся ради размножения. От бесплатных товаров трудно отказаться. Привязанность, когда ты недоедающая, переутомлённая свинья, кажется непозволительной роскошью. Любовь, выходящая за рамки родительской или сестринской, кажется недостижимой.