Глядя в эти необузданные, полные похоти глаза, я вижу, что мой командир больше не выглядит таким уж невозмутимым.

— Теперь ты вставишь в меня свой член? — задыхаясь, задаю я единственный вопрос, на который хочу получить от него ответ.

Пока он трахал меня ртом, его язык был тем единственным, что проникало в меня глубже всего, и этого было недостаточно.

Язык Мелека снова показывается, чтобы облизать губы.

— Этого ты хочешь? — Он произносит эти слова хрипло и растянуто, словно ему трудно их формулировать.

Этого ли я хочу?

Он даёт мне возможность отказаться?

— Ты не хочешь меня трахнуть?

Очень твёрдый ствол упирается в мою истекающую соками киску.

— Разве это похоже на то, что я не хочу трахнуть тебя своим членом?

— Нет. — С пылающими щеками я спрашиваю: — Тогда почему ты меня спрашиваешь?

— Потому что это твоё тело, и выбор по-прежнему за тобой.

— Но я же прикоснулась к тебе?

— Да. — Прислонившись спиной к дереву, он откидывает голову, глядя на затянутое облаками небо. Лунные лучи, которым удаётся пробиться сквозь тучи, играют на его длинных тёмных ресницах, гипнотизируя меня.

— И ты сказал, что если я прикоснусь к тебе, ты меня трахнешь?

— Я хочу трахнуть тебя, только если ты хочешь, чтобы я тебя трахнул, но как только я начну, я уже не смогу остановиться. Это твоё последнее предупреждение.

Закрыв глаза и замерев в таком положении, я внимательно наблюдаю за ним. Напряжение в его пальцах, сжимающих мою задницу снизу и удерживающих меня на нём, возрастает с каждой секундой.

— Ты всё ещё девственница? — В его вопросе нет ни требовательности, ни осуждения.

Мне почти не хочется говорить ему правду.

— Да. Для тебя это проблема?

Непреклонная твёрдость давит на мой вход, и единственное, что нас разделяет — это его ширинка. Его кадык дёргается вверх-вниз, словно он пытается сохранить самообладание.

— Нет. Я сделаю тебе больно.

Сила инерции — жестокая вещь. Какое ему вообще дело до того, сделает ли он мне больно?

Используя его руки как опору, я приподнимаюсь в его хватке. Мелек кряхтит, когда я скольжу по его твёрдому как камень стволу, и мои губы замирают у его уха.

— Мне всё равно, если будет больно. Я хочу, чтобы было больно. Трахни меня своим членом, командир.

Трепет пробегает по моим венам от собственных слов.

Командир. Командир. Командир.

Мой новейший грех. Я точно отправлюсь в ад. Хорошо, что я уже в тюрьме.

Его глаза резко распахиваются — чёрные как смоль, он хватает меня за подбородок и сминает мои губы своими. Расстёгивающаяся ширинка его брюк — единственная подсказка, говорящая о том, что его обнажённая плоть касается моей. Я кусаю его за губу до крови, в то время как луковичная головка пытается прорваться внутрь моего лона.

Нос к носу, он произносит:

— Ты будешь истекать кровью.

Я киваю подбородком, который всё ещё находится в его крепкой хватке, соглашаясь на его цену. Он толкается вперёд, и прорыв превращается в карающий, болезненный, хлюпающий крик от ощущения полнейшей наполненности; я выгибаюсь навстречу ему, давясь надломленными криками, пока он шепчет мне в мокрую от слёз щёку:

— Но я поцелую, и всё пройдёт.

Дрожа от его хриплых, напряжённых слов, я скулю от странного ощущения целостности внутри меня. Это больно — мучительно больно. На долю секунды кажется, будто он поджёг мою киску, хотя, пока он всё ещё внутри меня, а его губы жадно целуют мою шею, боль начинает действовать как наркотик.

Я хочу большего. Я хочу всего его, включая его семя. Как же я влипла.

Покачивая бёдрами взад-вперёд, Мелек практически мурлычет мне в волосы.

— Блядь, если ты будешь так делать, я кончу. Я уже кончил в штаны, пока вылизывал тебя. Я не могу кончить с одного толчка внутри тебя.

Он уже кончил?

— Я думала, ты командир по выносливости? — Откинувшись назад, я сжимаю его пульсирующий член.

Огонь и железо.

Он рычит, слегка выходит и толкается обратно, эффективно затыкая мне рот; мои глаза закрываются, когда боль растворяется в удовольствии.

— Ты права. Я командир, и я дам своей жене всё, чего она заслуживает.

Если я когда-либо и слышала двусмысленность, так это сейчас. Я заслуживаю так многого. И большая часть этого, в его глазах, подразумевает наказание. А теперь и в моих.

Распахнув ресницы, я ухмыляюсь, демонстрируя ту же порочно-дьявольскую улыбку, которой он одарил меня ранее.

— Покажи мне всё худшее, на что ты способен, лорд-командир.

И он показывает. Остаток вечера мы проводим, трахаясь о деревья, как необузданные животные, он слизывает наши смешавшиеся соки с моей киски прямо на земле, и каким-то чудом мы наконец добираемся до дома, наша одежда разодрана в клочья, его член всё ещё отчаянно жаждет большего, а мой разум впервые за целую вечность пребывает в блаженной пустоте.

ГЛАВА 9

ОБЛОМКИ РАЗРУШЕНИЙ НА КУХОННОМ ПОЛУ

— Как насчёт здесь? — Мэри стоит на табуретке, развешивая гирлянды вокруг оконной рамы в гостиной на первом этаже.

И Мелек, и наша экономка настрого запретили мне вешать праздничные украшения. Я рассеянно поглаживаю свой пятимесячный грейпфрут, уютно устроившийся в моём теле — я официально перешагнула экватор этой беременности.

— Выглядит отлично. Спасибо.

Санни врывается в комнату с охапкой мишуры.

— А как насчёт этих, мама? Я нашёл их в одной из коробок Мэри.

— Думаю, они будут смотреться чудесно. — Он сияет, глядя на меня снизу вверх, пока я заправляю непослушную тёмную прядь ему за ухо. — Мне нужно попить воды, — добавляю я, направляясь к кухне.

— Давай я принесу, Алор…

Остановившись в арочном проёме, ведущем в главный холл, я слегка поворачиваюсь к ней.

— Не глупи. Я сама могу взять. Помоги, пожалуйста, Илаю с мишурой.

Я пресекаю настойчивые попытки Мэри делать всё за меня. Она и Мелек стали просто невыносимы, когда дело касается повседневных дел — видимо, я напоминаю им хрупкую вазу, готовую разбиться в любую секунду.

— Конечно. — Мэри помогает Санни с золотыми украшениями к Празднику Основателей. Бессмыслица, как по мне, хотя моего мнения никто и не спрашивает. Празднуют только в Хало.

На фабрике мы знали о подобных праздниках лишь потому, что рыночные торговцы время от времени привозили несвежую выпечку, приготовленную специально по этому случаю. То, что Пустые не успевали съесть. Фермеры молний тратили свои драгоценные кредиты на эти заплесневелые сладкие булки. Но только не мы с мамой и Никсом. Нас злило, что наши товарищи-фермеры не замечают очевидного: мы получали такие «подарки» лишь потому, что у Пустых был избыток еды, в то время как у нас её не было.

Продолжая путь по коридору на кухню, я провожу пальцами по едва заметной выпуклости под платьем. Я удивлена, что беременность продлилась так долго. Это самый долгий срок со времён Санни, поэтому в доме возлагают большие надежды. Полагаю, суета вполне ожидаема. А вот постоянное внимание мужа для меня в новинку. Мелек проявляет гораздо больше «практического» интереса, чем когда я была беременна Санни. В те времена мы держались на расстоянии, за исключением нашей спальни и моих редких взрывных эмоциональных срывов.

Нельзя просто так превратиться из серонда в домохозяйку Хало без последствий.

Его внимание во время моей первой беременности в основном сводилось к тому, чтобы я оставалась здоровой. С точки зрения наших интимных отношений ничего не изменилось. По крайней мере, в моих глазах. Он всё так же оставался суровым командиром, которому я была вынуждена отдаться, даже если он и поставил мне ультиматум, а я потребовала, чтобы он трахал меня до тех пор, пока я не почувствую ничего, кроме оцепенения.

А потом родился Санни. Единственное хорошее, что получилось из нас обоих.

Поначалу я представляла его тираном-отцом, который будет помыкать нашими детьми. Однако произошло нечто необъяснимое. Он оказался полной противоположностью тому образу, который я создала в своей голове, и это стало для меня полнейшим разрывом шаблона.