— Шторм, давай же. Нам нужно успеть к прилавку с вяленым мясом, пока всё самое лучшее не разобрали.

Голос Никса вырывает меня из задумчивости, возвращая к окружающему пространству — суете грязных лиц, лавирующих между рядами прилавков, стационарных конструкций, сваренных из железного лома. Потолок здесь такой же высокий, как стержни снаружи. Я мгновенно нахожу взглядом его взъерошенные каштановые волосы и пробираюсь к нему со своим рюкзаком, набитым крекерами.

Поскольку мы производим электроэнергию для Хало, мы сильно зависим от базарных дней в плане пополнения запасов еды. Я слышала, что настоящее мясо — сочный продукт, совсем как те «свежие фрукты», за которые они требуют месячный запас электричества. Всё, что я когда-либо знала, — это вяленое мясо, на которое мы можем обменять свои кредиты, и это, опять же, те куски, которые Пустые не едят. По сути, мы — их мусоропровод. От Хало меня тошнит.

— Вор.

Слово разносится громом по огромному складу, рикошетя от металлических стен, словно звон колокола. Все замирают на месте. Наступает тишина, и через нашу общину прокатывается жуткое осознание. Надзиратели, охраняющие нас в полном чёрном облачении Пустых, взводят курки своих винтовок. Демонстрация силы.

Высокая фигура Никса находится в полуметре от меня. Мы переглядываемся; он наклоняет голову влево, указывая мне пройти мимо тележки с подержанными тканями, возле которой мы остановились. Я киваю и молча следую за ним к дальней стене.

Он прижимает меня спиной к холодной стали. Прежде чем он успевает произнести хоть слово, до наших ушей доносится ещё один громкий голос. Мы оба вздрагиваем.

— Каждому работнику энергетической фабрики немедленно освободить склад и выйти во двор, СЕЙЧАС ЖЕ! — раздаётся голос Пустого, и свиньи приходят в движение.

Никс притягивает меня к себе, следуя за волной людей, шаркающих к дверям, которые волшебным образом распахиваются, чтобы все могли беспрепятственно выйти в огороженный двор, за которым, словно иглы, торчат стержни наших ферм.

Одинокий деревянный помост стоит у двойного забора из колючей проволоки, граничащего с парковкой Пустых. В базарные дни она забита чёрными грузовиками.

После того как все протискиваются через широкие двойные двери, Никс хватает меня за руку, утягивая в самые задние ряды зрительского сектора. Он подталкивает меня встать за его спиной, чтобы мне не пришлось смотреть, но на этот раз я хочу это видеть.

Мне нужно чувствовать, как соленс пульсирует по моим венам.

Мне нужно чувствовать это закипающее подводное течение ярости, которое заставляет меня чувствовать себя живой в этом водовороте дерьма.

Я не позволю оцепенению, которое они нам навязывают, поглотить меня без остатка.

Сместившись в сторону и чуть назад — ровно настолько, чтобы увидеть, как на помост затаскивают юношу, на вид не старше четырнадцати, — я замираю, широко распахнув глаза. На помосте установлен большой крест в форме буквы «Х», испачканный красным соленсом, достаточно огромный, чтобы к нему можно было привязать взрослого мужчину.

За воровство полагается только порка. Я повторяю эту мантру про себя. Сегодня у меня нет сил смотреть на смерть.

Никого целенаправленно не предавали смерти уже больше десяти лет — с тех пор, как группа подростков попытала счастья, попытавшись перелезть через заборы. Они едва успели добраться до вершины, как их заметил один из дронов — из тех самых дронов, которые по расписанию кружат над полями и следят за тем, чтобы все выполняли свои задачи.

Не знаю, что на них нашло и почему они решили, что останутся незамеченными. Эти твари видят всё. Именно так они следят за нами без необходимости размещать своих драгоценных пустотных солдат на фермерских землях.

Руки и ноги худого мальчика с всклокоченными волосами привязывают к каждому концу икс-образного креста; он стоит к нам спиной. Они даже не утруждают себя тем, чтобы снять с него протёртый серый комбинезон. Такой же, какой заставляют носить всех нас. Боль от разодранной кожи — это одно, но боль от необходимости тратить кредиты на ткань, чтобы починить порванную униформу — это тяжёлый удар.

Я крепко сжимаю в пальцах расползающиеся серые рукава собственного комбинезона — реликвии, доставшейся от матери, которую она носила, когда была примерно в этом же возрасте. Гораздо проще передавать одежду по наследству и чинить её, чем покупать совершенно новую. Это равносильно смертному приговору, когда приходится отдавать большую часть кредитов, необходимых для покупки припасов, которые поддерживают в тебе жизнь.

В воздухе раздаётся тяжёлый треск, и мой взгляд резко устремляется вверх. Я встаю на цыпочки босых ног, вытягиваясь, чтобы охватить взглядом разворачивающийся передо мной ужас.

Этой демонстрации жестокости должно хватить, чтобы сдерживать большинство людей ещё около полугода. Наблюдая за этим всю свою жизнь, я поняла, что у подобного насилия есть срок годности. После того как каждая очередная порка становится чем-то вроде далёкого воспоминания, кто-нибудь снова попытается что-то украсть. Это неизбежно. Блага, которые мы едва можем себе позволить и которыми перед нами машут, как приманкой, вызывают слишком сильное искушение, чтобы устоять.

Ребёнок в нескольких рядах впереди начинает плакать в унисон с воплями наказываемого мальчика. Это отрезвляет. Моё сердце разрывается. Случайная слеза скатывается по щеке, но я быстро смахиваю её мягким рукавом.

Именно такими они и хотят нас видеть.

Напуганными.

Это простое действо служит постоянным напоминанием о том, что мы должны оставаться в установленных рамках. Наши границы чётко очерчены, и если мы шагнём за их пределы — мы умрём.

Мы — свиньи. Серонды, обслуживающие их дело. Низшие существа.

Ярость продолжает гноиться внутри меня, словно рана, неспособная затянуться, постоянно раздираемая заново при виде такого существования.

ГЛАВА 3

КРОШЕЧНЫЙ КУСОЧЕК РАДОСТИ

Тридцать дней спустя

Поворачиваясь на пропитанных потом простынях, я хмурюсь и приоткрываю слипшиеся веки. Сквозь нашу маленькую палатку пробивается рассеянный свет, и я тут же окидываю взглядом пространство в поисках чего-нибудь необычного.

Ничего.

Как я умудрилась проспать?

Никс всегда будит меня, когда готов начать наш ранний утренний обход. Мы вместе идём по участку, отмечая, какие из шестидесяти шести стержней нуждаются в починке. После ночных ударов молний неизбежно остаются повреждения. Обсудив наш план действий на день, я кормлю маму, пока Никс приступает к самым срочным задачам. Всё это обычно происходит, когда над горизонтом только-только показывается туманное солнце.

Место рядом со мной пустует. Мамы нет. Дерьмо.

Начинает накатывать паника. Моё сердце колотится так, словно хочет проломить грудину.

Не теряя ни секунды, я вскакиваю с кровати, но обнаруживаю, что наша палатка пуста.

Подгоняемая расшалившимися нервами, я быстро переодеваюсь из ночной рубашки в свою унылую стандартную униформу. Я даже не утруждаю себя тем, чтобы расчесать спутанные чёрные волосы, и выбегаю за дверь. Вдалеке я вижу Никса, который спускается со стержня — без меня. Измученный кашель заставляет меня резко повернуть голову; я вижу маму. Она сидит на одном из наших обеденных стульев у входа с чашкой чая в руках и наблюдает за Никсом. Моё сердцебиение замедляется.

— Мам? — спрашиваю я. Я испытываю огромное облегчение от того, что она всё ещё здесь. У неё уже несколько недель не было сил даже подняться с постели.

Как долго она здесь сидит? Ей больно?

Чувство вины тяжёлой болью оседает в груди, когда её лицо поворачивается ко мне. Эти тёплые, успокаивающие карие глаза — того же оттенка, что и у Никса. Её губы растягиваются, и это не просто слабая улыбка. Это широкая улыбка из серии «в-мире-всё-хорошо». А затем она произносит два слова, которые кажутся настолько далёкими от реальности, что я не сразу понимаю их смысл.