Я добираюсь туда без заминок. Вода продолжает литься, а я хватаю ближайший халат, чтобы прикрыть своё обнажённое тело. Конечно же, он принадлежит Мелеку. От одного только запаха я несколько раз оглядываюсь через плечо, пока приседаю на корточки, опираясь на стул.

Эта вторая беременность переносится легче, чем первая, хотя из-за лишнего веса в области живота мне тяжело двигаться. И она гораздо тише, чем Санни. Время от времени я чувствую толчок ножкой или ручкой, словно она даёт мне понять, что всё ещё здесь, ждёт, наблюдает. Как я узнала, что это девочка, я не могу сказать; просто она пришла ко мне во сне. Вспышка света. Яркая и ослепляющая.

Я хочу для неё большего. Ни одна моя дочь не станет сосудом для размножения в Хало. Если у неё будут серые глаза, возможно, она сможет сама выбирать, за кого выйти замуж. Я не могу так рисковать. Мужчины в этом мире жестоки.

Мелек — не правило. Он — исключение, которое я видела в глазах каждой Пустой женщины на вечеринке. Тот, кого они хотят. Не потому, что знают его, а потому, что если уж суждено застрять в этом аду, то пусть это будет с кем-то, кто является ходячим воплощением оргазма. Я не виню их за это желание. Именно поэтому я и попалась в его ловушку. Единственные руки, которые когда-либо причиняли мне боль, всегда приносили следом удовольствие. Любой другой мужчина из Пустых лишил бы меня девственности с самого начала. Никаких томительных ожиданий. Никакого удовольствия.

Я не могу допустить такого для своей дочери.

Серебро выделяется на фоне тёмного пола.

— Слава, блядь, богу.

Моё сердце возвращается к нормальному ритму, как только артефакт оказывается в моей руке. Острые края впиваются в кожу, когда я открываю замочек, чтобы увидеть потёртую бумажку внутри. Однако, когда я провожу пальцем по центру, я нащупываю только холодный металл, а не зернистую текстуру бумаги, на которой Никс написал наш договор.

Грудь сжимает от боли; я не могу потерять последнюю частичку его, которая у меня осталась. Только не это. Что угодно, только не это.

В тусклом свете луны, пробивающемся сквозь единственное окно, я судорожно шарю руками под столиком, молясь нащупать этот крошечный листок.

Соленс оглушительно шумит в ушах; кончики пальцев натыкаются на цель, и я с облегчением выдыхаю. Я кладу потёртый пергамент на центр ладони, и мои глаза привыкают к написанному. Надежда. Там должно быть написано «надежда». Я закрываю и открываю глаза и вижу, что слово изменилось, превратившись в другое. То самое, о котором Никс постоянно твердил мне снова и снова. Сражайся. Буквы местами кривые, но даже в лунном свете я могу их разобрать.

Перевернув бумажку, я вижу, что «надежда» всё ещё там. На меня накатывает волна утешения. Мой мозг едва ли работает на полную мощность. Он написал два слова вместо одного. Два послания.

— Ох, Никс.

Я всхлипываю и закрываю рот рукой, чтобы подавить звук.

Дрожащими руками я вкладываю бумажку обратно, повернув её словом «сражайся» наружу, чтобы видеть его при открытии медальона.

После встречи с фейри это кажется чем-то большим, чем просто совпадение. Он говорит мне, что я должна продолжать идти вперёд, продолжать сражаться. Я должна принять всё, что предложит фейри. Ради моих детей. Ради Никса. Это очевидно.

— Жена?

Мелек застаёт меня врасплох, и я торопливо выдвигаю и задвигаю ящик туалетного столика, чтобы спрятать кулон.

— Что ты делаешь?

Сидя на корточках на полу в его безразмерном халате, я, наверное, выгляжу безумной, одичавшей.

— У меня сохли руки.

В моём кулаке зажат тюбик с ванильным кремом для рук, который я поспешно схватила, пока прятала украшение. Мелек терпеть не может, когда я использую искусственные ароматы для тела.

Даже несмотря на то, что в полутьме я едва различаю его лицо, я понимаю, что он хмурится. Надеюсь, этой маленькой лжи будет достаточно.

— Иди сюда.

Он протягивает мне руку; его тело полностью выставлено напоказ. Спустя двенадцать лет каждый мускул и каждая линия всё ещё лишают меня дара речи. У меня постоянно пересыхает во рту, когда он вот так щеголяет собой.

Встав, я сплетаю свои пальцы с пальцами мужа. Он притягивает меня ближе, крепко прижимая моё тело к своему. Быть так близко — настоящая мука. В этих пустых радужках появилась глубина, как бы мне ни было ненавистно это признавать.

Сражайся. Я ухожу от него.

Желудок сжимается.

Сражайся…

Ты его ненавидишь. Вспомни.

Сражайся.

У меня есть выход, и я от него не откажусь.

ГЛАВА 12

ОДИН СКРЫВАЕТСЯ СРЕДИ НАС

Следующая неделя проходит в тумане времени, проведённого вместе с Мелеком и Санни. Никаких странных видений зелёных гигантов с заострёнными ушами. Я уже начинаю сомневаться, не выдумала ли всё это. Что, если этот «Адам» был всего лишь плодом моего сломленного и воспалённого разума, пытающегося осмыслить новую реальность, в которой я оказалась? Однако надежда, затаившаяся в моём серебряном медальоне, голос Никса, звенящий на задворках сознания, твердят мне, что это было по-настоящему.

Ночным мыслям трудно доверять.

Девчонка, выросшая в нищете на фабричной ферме, и в самых смелых мечтах не могла представить, что однажды выйдет замуж за верховного главнокомандующего армией Хало. Выше него нет никого, когда речь идёт о контроле над надзирателями.

Помимо него, мне известно ещё о семи мужчинах-руководителях, составляющих Совет Эйриэль, — включая моего мужа, — и все они наделены чистейшим соленсом Хало. Все они на одно лицо — долговязые, с глазками-бусинками и тёмными чертами лица, подчёркнутыми бледной кожей. От исходящей от них мерзости хочется вылезти из собственной кожи. За исключением Мелека. Если бы он не носил фамилию Абаддон, я бы решила, что он другой.

Я лежу на спине, окружённая пучками полевых цветов, и вереница серых туманных облаков над головой складывается в суровую, точёную статую. Даже когда у меня есть десять минут наедине с собой, он всё равно не выходит у меня из головы.

С тех пор как я оказалась в своём новом положении — беременности, — Мелек стал проводить дома всё больше и больше времени. Насколько я поняла (всякий раз, когда я расспрашиваю мужа о его новообретённом статусе домоседа, он отвечает, что делегирует свои полномочия, больше полагаясь на Адама), это странно — видеть его таким доступным. Не то чтобы он собирался на пенсию. Он умрёт, будучи членом Совета.

Мой муж совершенно не выглядит на свой предполагаемый возраст в сорок четыре года. Этому мужчине не дашь и тридцати. Ни одного седого волоса, в то время как у меня то тут, то там пробиваются странные белые прядки. И снова его совершенство выводит меня из себя.

Всякий раз, когда я упоминаю об этом, он считает мои слова забавными и ссылается на свою исключительную генетику. С возрастом он становится только лучше, в то время как я всё больше округляюсь: растяжки паутиной расползаются по моей коже, под глазами залегли тёмные круги от долгих бессонных ночей — мне некомфортно в моём новом теле.

Солнечные лучи пытаются пробиться сквозь облака, но туман не оставляет им ни единого шанса. Несмотря на это, я впитываю этот рассеянный свет. Санни носится вокруг, запуская бумажное существо, которое он смастерил сегодня утром. Свежий запах травы и шелест листьев, раскачивающихся на послеполуденном ветру, убаюкивают мой разум, погружая в безмятежное спокойствие, а малышка в моём растущем животе вытягивает ручку, словно пытаясь до чего-то дотянуться.

Мне кажется, я уже знаю её. Она разговаривает со мной во сне, напоминая о том, кем я была раньше. Линия деревьев, дразнящая меня издалека — та самая, которой я так отчаянно стремилась достичь в юности. И снова эта фантазия превращается в достижимый идеал. Мне следовало бы бояться. Граница Земель Фейри находится дальше от Хало, чем фабрика. И всё же какая-то часть меня обрела новообретённую веру. Опасную веру.