Каждый ствол, мимо которого я прохожу, испещрён знакомыми буквами, словами и предложениями. Всякий раз, когда я пытаюсь их прочесть, меня охватывает такая невыносимая тоска, что я часто останавливаюсь, так и не дочитав.

Подойдя к домику на дереве, я не удивляюсь, увидев Санни на полпути вверх по лестнице — ещё одно привычное зрелище. Я часто спрашиваю, чем он там занимается, и он всегда отвечает одно и то же: «Рисую».

Его рисунки всегда такие живые и красочные. Они стали одними из моих самых ценных сокровищ. Мелек как-то подтвердил мне, что стены этого маленького деревянного домика действительно сплошь увешаны его рисунками. Поэтому, чтобы занять себя во время ожидания, я подхожу к очередному дереву со странными выемками на коре.

«Я скучаю по тебе».

Это оказалось несложно расшифровать. Интересно, а на деревьях в Землях Фейри тоже есть такие отметки? Когда Мелек впервые привёз меня в своё поместье, я впервые в жизни увидела деревья — природу — так близко и осязаемо. В своей клетке на ферме молний мы могли видеть их только издалека.

Изучая кору, я рассеянно потираю ноющее пятно на пояснице, боль в котором медленно, но верно усиливалась. Скорее всего, это из-за того, что я прошла расстояние большее, чем от одной комнаты до другой.

Санни кричит с макушки дерева, что он готов спускаться. Его круглое личико с широко распахнутыми глазами высовывается из дверного проёма; он показывает мне два больших пальца вверх, мол, всё отлично, и начинает спускаться по лестнице. Холод уже пробрал меня до костей, и я мысленно ликую при мысли о возвращении к нашему уютному камину. Но внезапный резкий треск ломающегося дерева заставляет меня резко обернуться к лестнице: я вижу, как маленькое тельце Санни летит вниз, с тошнотворным стуком приземляясь на левую руку.

В крови вскипает адреналин; я бросаюсь к сыну, который неподвижно лежит на лесной подстилке, не издав ни звука.

— Санни, малыш, ты в порядке?

Резко затормозив, я опускаюсь перед ним на корточки — насколько это возможно в моём положении — и вижу слёзы, катящиеся по его пухлым щёчкам.

— Мама, больно. Очень сильно больно. — Он не кричит. Санни просто лежит, и его беззвучные слёзы разрывают мою душу на части, раскалывая мой мир надвое. Если с ним что-нибудь случится, я этого не переживу.

— Где, малыш? Где болит? — торопливо спрашиваю я, пытаясь выровнять дыхание, что даётся мне с трудом после резкого рывка к пострадавшему сыну.

— М-м-моя ру-у-ука. — Он всхлипывает.

— Ш-ш-ш, малыш. Всё хорошо. Мама рядом. — Осторожно перевернув его, я подвожу руки под его колени и спину и поднимаю его на руки.

От этого движения он плачет ещё сильнее. Со стоном я выпрямляюсь; тянущая боль в пояснице отдаётся в животе, усиливаясь от дополнительного веса.

— Всё хорошо. Папа будет знать, что делать.

Я осторожно кладу его повреждённую руку ему на грудь, прижимая его к себе как можно выше над животом. Моя единственная цель — добраться до Мелека, поэтому я отключаюсь от нужд собственного тела и почти перехожу на бег по усаженной деревьями тропинке; его всхлипывания пропитывают мою куртку.

Влетев в парадную дверь, я кричу:

— МЕЛЕК!

Мой пронзительный крик заставляет тут же раздаться тяжёлые шаги на лестнице. Наша новая горничная тоже показывается из кухни, уставившись на нас широко открытыми глазами.

Командир Мелек выходит из-за угла, направляясь к нам широким шагом. При виде него у меня едва не подкашиваются ноги. Мой муж обладает стойкостью, о которой в таких ситуациях я могу только мечтать.

— Что случилось? — грубо спрашивает он; его лицо — непроницаемая маска решимости.

— Он упал с лестницы на руку. — Я тихо добавляю: — Кажется, она сломана.

Он осматривает расстроенного мальчика в моих руках, а затем переводит взгляд на моё лицо. Его поведение мгновенно меняется, когда он окидывает меня взглядом, отчего моё сердце болезненно сжимается.

— Что?

— Отдай мне Санни, — говорит он тем тоном, которому я не могу противиться. Мгновение спустя я передаю сына на руки Мелеку. Лишившись веса ребёнка, который служил мне якорем, я замечаю, что с моим телом что-то не так — я словно потеряла опору, появилось ощущение парения. Знакомое чувство, когда весь день ничего не ел. Я постоянно испытывала это на полях. Но сейчас всё иначе.

В ушах звенит, и я поднимаю взгляд; Мелек передаёт Санни нашей новой горничной, одновременно с кем-то разговаривая по телефону. Я не понимаю, зачем он отдаёт нашего сына. Я пытаюсь что-то сказать, но на меня накатывает волна головокружения, накладывая свои чары.

Успокаивающие, надёжные руки поднимают меня и прижимают к моей самой любимой груди. К груди, в которой мне хочется остаться навсегда.

— Шторм, ты меня слышишь? — Его голос звучит размеренно, но я улавливаю в нём страх.

Его телефон снова прижат к уху, и я хмурюсь.

— Да, я тебя слышу. С кем ты разговариваешь?

— С твоим врачом. — Что? Нам нужно позвонить педиатру Санни, а не моему врачу. Со мной всё в порядке. Я просто устала. Вот и всё.

Время течёт как-то странно: я замечаю, что Мелек кладёт меня на шёлковые простыни нашей кровати. Что-то бормоча в телефон, он достаёт вещи из прикроватной тумбочки — из того самого ящика, где он хранит свои медицинские принадлежности. После рождения Санни он забил его до отказа; он всегда остаётся командиром, продумывающим всё на два шага вперёд.

Блядь. Мне нужно что-то сделать.

Я пытаюсь стянуть варежки. Мои пальцы с трудом справляются с этой простой задачей. Впрочем, мне не стоит беспокоиться, Мелек уже берёт всё в свои руки. С непоколебимым блеском в глазах он снимает с меня варежки, шарф и куртку. Под ней на мне надето длинное платье, и что-то мокрое между ног привлекает моё внимание.

— Мелек? — хриплю я.

Резко разорвав левый рукав моего платья, он надевает мне на предплечье датчик давления соленса. Затем быстро закрепляет монитор сердцебиения на моей другой руке. Моё зрение то проясняется, то снова затуманивается.

— Эй. — Он проводит большим пальцем по моему лбу. — Сейчас я начну переливание. Будет небольшое покалывание.

Я чувствую давление на внутреннюю сторону запястья. Когда монитор соленса пищит, он ослабляет жгут на предплечье, и я чувствую укол.

— Мелек, — скулю я, не понимая, какого хрена происходит с моим телом. Я не чувствую никакой боли. — Что-то не так, — с трудом выдавливаю я.

Стальные серые глаза — глаза, которые я никогда не хочу отпускать — смотрят на меня сверху вниз.

— Мой соленс тебе поможет. Обещаю.

Чувство парения исчезает, зрение проясняется. Бешеный стук моего сердца начинает выравниваться. Перед глазами всё ещё летают искры. Мелек здесь, он держит меня за руку. Когда искры исчезают, я вижу, что он пристально наблюдает за мной; наша тишина ведёт свой собственный, сокровенный разговор, в котором проносится целая жизнь упущенных возможностей.

На периферии моего сознания приглушённые звуки привлекают моё внимание, и Мелек с силой разрывает нашу зрительную связь. До меня доносится его суровый, раздражённый голос, но всё это постепенно тонет в пустоте, когда я поворачиваю голову и вижу тень человека, одетого во всё серое, который что-то вкалывает мне в руку.

Они пришли.

Они не могут забрать её у меня.

ГЛАВА 19

БЕЖАТЬ ИЛИ НЕ БЕЖАТЬ — ВОТ В ЧЁМ ВОПРОС

Пальцы тянутся ко мне, змеёй обвивая шею, и их давление тянет меня на дно.

Я вижу её — линию деревьев. Никс, мама и Санни машут мне с края обрыва, зовя к себе. Не слышно ни звука, только шевелятся их губы, сияют светлые улыбки.

Я хочу к ним, хочу радостно броситься к этому лесу, но рука, ставшая толстой и длинной, сжимает моё горло, всё сильнее и сильнее утягивая меня обратно в Хало.

Взглянув вниз, я вздрагиваю. Меня держит малиновая змея. Её рубиновые глаза на мгновение гипнотизируют меня. А затем я снова вспоминаю о них — о моих любимых — и, подняв глаза, вижу, как их укрывает туман, скрыв за бесплодной пустошью. Змея утаскивает меня обратно в глубины Хало, и шипящий звон стоит у меня в ушах. «Спаси меня».