Роман «Шторм» написан на австралийском варианте английского языка.

С любовью,

Р. А. Рейн

ГЛАВА 1

НИ ДНЯ БЕЗ УДАРА

Я мертва. Вот так я и умру.

Ощущение свободного падения настигает меня ещё до того, как моя рука скользит по серому, словно оружейный металл, шесту.

Верхняя половина моего тела полностью срывается с того места, где я сидела на стержне высотой в три этажа, и его гладкая, сферическая форма становится моей погибелью.

Я зажмуриваюсь, и перед глазами проносится вся моя жизнь: как я карабкалась по этим чудовищным конструкциям, торчащим из грязи внизу, как мы несли всякую херню с моим братом Никсом, как я ухаживала за хрупким телом мамы…

— Попалась, — раскрытая ладонь ловит меня, с силой упирается в середину позвоночника, возвращая мне равновесие.

Это доля секунды паники. Но её достаточно, чтобы я усомнилась во всём на свете. Мне следовало знать, что он окажется рядом. Он всегда на моей стороне.

— Заканчивай работу, Шторм.

Точно. Я крепче сжимаю ноющей ладонью тонкие перекладины лестницы, приваренные с интервалом в один метр, и возвращаюсь к работе. Никс убирает руку и спускается ниже, давая мне пространство.

Скрежет. Звук трущегося металла звенит в ушах. Я с излишней силой закручиваю болт в разъёмах, крепящих похожие на струны проводники к каждому стержню, а по лбу градом катится пот. В такие моменты я жалею, что мой соленс — жидкость под моей кожей — не настолько чист, чтобы победить в Опустошении, чтобы стать одной из тех счастливчиков, кого освободили из этого ада. Таких очень мало, и это случается крайне редко; последнее Опустошение было несколько лет назад. Раз уж я не могу выйти за линию деревьев, то я сознательно решаю желать перемен, даже если ради них придётся потерять всё, что я когда-либо знала.

Унылая реальность моего существования не может на этом закончиться. Не может быть, чтобы это было всё.

Никс часто говорит, что рад тому, что наш соленс другой. Он не хочет быть грязным убийцей, палачом человечества. И я тоже. Однако иногда, в такие тяжёлые дни, как сегодня, когда влажность сдирает мою светлую кожу, мышцы ноют, умоляя об отдыхе, а на пальцах лопаются волдыри, мысль о том, чтобы больше никогда не возвращаться на это поле, звучит охуительно здорово — как передышка.

Только этого я и хочу.

Прекрасной, долгой передышки от существования.

Я пережила всего восемнадцать оборотов солнца. Когда мы вообще могли его видеть. В основном оно скрыто за облаками. Мысль о том, чтобы лечь и больше не вставать, кажется вполне разумным выбором. Я не знала другой жизни. Боль, пот и слёзы — вот и всё, что есть для меня… для нас.

— Шторм, давай же. Чего ты там так долго? — мои глаза скользят к поднятому вверх лицу брата, стоящего внизу.

Плохая идея. Ооочень плохая. То, что я едва не сорвалась, ничто по сравнению с видом полной высоты падения. Я справляюсь на таких высотах только потому, что не отрываю глаз от цели. Забраться наверх, сделать работу, спуститься обратно. Не думать о последствиях. Легче сказать, чем сделать.

Я ворчу что-то неразборчивое в ответ Никсу и продолжаю крутить гаечный ключ, пока он не начинает болезненно отдавать в руку, мечтая о такой роскоши, как глоток холодной воды. Я слышала, что вода бывает холодной только в городе Хало.

Моя единственная отдушина в этом бесконечном цикле обслуживания стержней — наблюдать за тем, как цвета за дымкой меняются с оранжевых на пурпурные, когда солнце прячется за туманом и горами. С каждым годом становится всё жарче, а туман — гуще. Если бы только вечерние перерывы приносили хоть какое-то облегчение.

Когда темнота начинает окутывать нашу гробницу, Никс снова зовёт меня.

— Эй, ты. Закругляйся. — Тёплые карие глаза встречают меня у моих стёртых босых ног, и его внезапная близость заставляет меня вздрогнуть.

— Ты что делаешь? Ещё не время. — Предупреждающая сирена даже не прозвучала.

Он выразительно смотрит на лопнувший на моей ладони волдырь, сочащийся сквозь старую повязку. Он порвался ещё когда я лезла наверх… Но я также знала, что это ничего не значит. Я должна закончить работу. Неоконченная работа означает потерю кредитов или наших языков. Каждый стержень должен быть в рабочем состоянии к ночным ударам молний. Наше поле, состоящее ровно из шестидесяти шести стержней, само себя не обслужит, как бы мне этого ни хотелось.

— Я не могу больше смотреть, как твой соленс капает оттуда. Иди, приведи себя в порядок и поешь. Я закончу с этим.

— Я… — начинаю было я, но он награждает меня своим коронным взглядом из серии «я твой старший брат, и ты сделаешь, как я сказал, иначе я надеру тебе задницу», и я сдаюсь.

Шлепки работали, когда мне было пять, но сейчас меня берет чувство вины.

— Хочешь, чтобы мама увидела тебя в таком виде? — это всё, что нужно сказать Никсу, и я оседаю, словно пыль на ветру.

— Ладно. — Бормоча себе под нос, я беру его протянутую руку своей более-менее здоровой рукой и соскальзываю вниз по толстому шесту.

Импровизированная лестница оснащена стальными зубцами, достаточно широкими, чтобы мы могли разминуться. Но это не мешает мне стискивать челюсти от напряжения.

Выделенное нам поле не уступает по ширине зданию фабрики — огромной стальной конструкции, возвышающейся далеко за бесчисленными рядами металлических опор, которые обслуживаем я и мои товарищи — фермеры молний. Если вам нравится ходить и лазать, то это место для вас. Я тихо фыркаю. Размеры наших полей не идут ни в какое сравнение с путём, который нам приходится проделывать до фабрики в базарные дни. Я видела, как многие падали в обморок на широкой грунтовой дороге, соединяющей соседние поля с этим индустриальным чудовищем, где они накапливают наши ежемесячные пайки на основе энергии, которую выработали наши стержни.

Суровая реальность нашей общины такова: если ты не производишь на свет детей и больше не можешь лазать, ты, скорее всего, умрёшь от голода. Это мощный стимул для создания пар. Если бы я жила в любой другой семье в этой общине, меня бы продали для рождения детей ещё год назад. Но Никс и мама никогда бы этого не позволили. То, что мама живёт одна с двумя детьми, — случай неслыханный, но по большей части люди не трогают её, скорее всего, предполагая, что в конце концов она сгинет на задворках фермы или её убьёт ударом молнии. А это значит, что её паёк станет лёгкой добычей для соседей.

Подобно всем остальным шатрам, усеивающим фермерские земли, наша круглая палатка, сливающаяся по цвету с потрескавшейся землёй под ногами, стоит рядом с нашим выделенным участком стержней. Линии тонких металлических проводников связывают каждый из стержней друг с другом, перекрещиваясь у меня над головой, пока я подхожу ближе к палатке. Скоро прозвучит десятиминутный предупреждающий сигнал, затем пятиминутный и минутный. Как бы Пустые — избранные халойцы, живущие в Хало, — ни держали нас в качестве серондов, мы являемся самым экономически устойчивым ресурсом на этих полях.

После коллапса они обнаружили, что по долговечности ничто не может сравниться с силой человека с промытыми мозгами, особенно когда у него есть стимул размножаться. Больше детей означало больше кредитов за удар. Хотя больше детей зачастую означало больше ртов, которые нужно кормить, так что я не думаю, что большинство людей продумали эту часть до конца. Нам и так платили сущие гроши; ровно столько, чтобы выжить, и изредка достаточно, чтобы позволить себе один из тех жалких объедков роскоши, которые Пустые подбрасывали нам в базарные дни.

Я слышала истории о механических людях. В конце концов, их не удалось сохранить — материалов для запчастей в этом новом мире было в обрез. Дроны — следующая лучшая альтернатива, они постоянно следят за нашими успехами. До сих пор остаётся загадкой, как нам удаётся выращивать свежие фрукты и овощи — не то чтобы мы видели хоть что-то свежее, — но фермеры в теплицах как-то справляются. «Генетически модифицированные» — этот термин часто бросают в толпу в базарные дни. Их работа гораздо тяжелее моей. Всё, что мне нужно делать — это каждый вечер ждать ударов молний и следить за тем, чтобы наши стержни были готовы. Они всегда требуют обслуживания после каждого раскола небес наверху. Я страстно ненавижу сварку, поэтому Никс обычно берёт эту часть на себя, ремонтируя, пока я лазаю. За прошедшие годы мы поймали стабильный ритм работы вдвоём, ведь мы карабкались по стержням с тех самых пор, как научились ходить.