Мама Ноя умерла в прошлом году. Должно быть, у его отца и братьев дома действует правило «не мыться». Базовая гигиена — это необходимость, чтобы избежать болезней. Это единственное, что поддерживает в нас «здоровье». Вода, может, и в дефиците, но мы можем тратить кредиты на основные средства для поддержания чистоты. Правда, это означает отказ от определённых излишеств, от которых Ной, похоже, не готов отказываться.

— Я хотел узнать, не хочешь ли ты…

Позади нас раздаётся скрип.

— Молодой человек, — ругается женский голос. — Это зона только для Хало. Вам нужно вернуться на территорию рынка. — От этого пронзительного тона у меня за спиной я замираю, и моё тело охватывает новая волна тревоги.

Резко обернувшись, я вижу женщину с аккуратным макияжем, в сером платье, которая с брезгливостью смотрит на меня. Она указывает на моё запястье. Дерьмо.

Лёгкий ветерок шевелит кончики моих волос, и я понимаю, что Ной исчез. Логово монстра ждёт. Дверь открывается, и сам медицинский отсек ослепляет — в основном он абсолютно белый с металлическими акцентами бронзы и серебра. Я щурюсь, делая шаг вперёд.

Разве они ещё не знают, что я обделена? Это есть в моём деле. Это видно по цвету моих глаз — светло-голубых. Не серых. Не Хало.

Женщина что-то говорит, но я не слышу её; она хватает меня за предплечье и ведёт внутрь, усаживая на одно из самых удобных кресел, в которых я когда-либо сидела за всю свою жизнь. Без преувеличения. Впервые моё тело вздрагивает от чистого расслабления, мышцы обмякают, а веки трепещут и закрываются. Я предполагаю, что сидеть на облаке — это примерно так же. Не на тех паршивых туманных облаках, что образуются над нами днём, нет — на тех, что проливаются дождём. Они выглядят опасно, но держу пари, внутри они мягкие и тягучие.

— …руку сюда… ваш соленс… — слова женщины доносятся до меня обрывками. Услышав слово «соленс», я настораживаюсь. Распахнув глаза, я обнаруживаю, что на меня смотрят большие тёмно-серые радужки. Грёбаные глаза Хало. Я не могу забыть, что это медотсек Хало, а они — проклятие моего существования. Это не роскошь. Это ловушка.

— Мой соленс уже проверяли. Мой брат вам это уже сказал. Это есть в моём удостоверении.

Она игнорирует меня — ничего нового, — возясь с какими-то инструментами на подносе рядом с моим креслом.

— На прошлой неделе было принято новое правило: если у любой девочки или женщины проявляются черты Хало, даже в малых процентах, её дело необходимо обновить. — В горле встаёт ком.

Один процент. И всё. Я не могу быть нужна им из-за одного процента. Менее пяти процентов считается не-Хало. У большинства женщин на этих полях молний есть один процент Хало. Это нормально. Я нормальная.

Я человек.

Я, блядь, не Пустая.

Я не одна из них.

— Но как же другие… — Жгучая боль пронзает предплечье, и я чуть не теряю сознание, глядя, как красный соленс покидает моё тело. Это совсем не так, как когда у меня брали соленс в детстве. В прошлый раз это был лёгкий укол в палец. А это — удар в руку, который наполняет пробирку, забирая с каждой секундой всё больше.

Медсестра снова начинает что-то говорить, потягивая мою кожу, но в ушах стоит странный свистящий шум, пока я наблюдаю, как тонкое круглое приспособление выходит и снова вонзается в мою руку, забирая ещё больше соленса. Мои сухие губы приоткрываются, но с них не слетает ни звука. «Это моё. Вы не можете забрать мой соленс. Это всё, что у меня есть», — хочу сказать я. Вместо этого моё тело подводит меня. Конечности немеют, и медсестра жестоко усмехается, глядя на меня сверху вниз, прямо перед тем, как я теряю сознание.

ГЛАВА 4

РАЗРЫВАЯСЬ МЕЖДУ ДВУМЯ МИРАМИ

— Шторм. Шторм. Давай же, очнись. Проклятье, блядь.

На мгновение мне показалось, что я попала в рай. Но Никс своими ругательствами вернул меня прямиком в ад. Придя в себя, я обнаруживаю проникновенные золотисто-карие радужки, пристально смотрящие на меня; его крупная фигура сидит на корточках рядом со мной в медотсеке.

— Ты должна была ждать моего сигнала.

— Кажется… — я смотрю на себя. — Кажется, я упала в обморок.

Он громко выдыхает.

— Ясное дело, блядь. Идти можешь?

Я пытаюсь встать, но падаю обратно в кресло.

— Прости, думаю, пока не могу.

— Ублюдки, — добавляет он — уверена, для красного словца, — пока его глаза бегают по комнате.

Мой собственный взгляд медленно обретает фокус. Яркий свет ламп накаливания режет глаза. Сидение на облаке того не стоило.

Он что-то замечает, бросается в сторону и возвращается ко мне с кувшином.

— Пей.

Открыв крышку, Никс подносит его к моему рту. Я застигнута врасплох; из-за его резких движений вода выплёскивается через край, оставляя тёмные пятна на моём комбинезоне. Странные, почти полупрозрачные кубики плавают на поверхности. У меня нет времени размышлять, что это может быть, потому что он прижимает кувшин к моим губам. Я делаю маленькие глотки; кубики ударяются о мой рот, обжигая его пронизывающим холодом. Это ощущение настолько непривычно, что я едва замечаю тревогу на лице Никса. Складка между его бровями пролегла резче, чем обычно.

Игнорируя всё остальное, что сейчас происходит, я делаю один восхитительный глоток воды за другим. Она охлаждает меня изнутри. Всё это настолько чуждо, что требуются резкие слова брата, чтобы вырвать меня из этого оцепенения.

— Нам нужно уходить, сейчас же.

Бросив кувшин на стол рядом с моим креслом так, что остатки воды выливаются, он хватает меня за руку, притягивая моё одурманенное водой тело к себе. Краем глаза я замечаю мелькнувший фиолетовый цвет. Из-за спешки Никса у меня нет возможности оглянуться. Он почти бежит, протискивая нас через узкую щель дверного проёма. Мой локоть ударяется об острый край, и нервные окончания взвывают от боли.

— Ау, Никс, — шиплю я.

У меня отвисает челюсть от его полного безразличия. К чему такая спешка? И зачем он потратил впустую столько воды? Неслыханно. Его рука безжалостно сжимает мою, пока он тащит меня за собой.

Позади кто-то кричит:

— Стой! Надзиратели!

Повернув голову, я впервые вижу масштаб разрушений. Дверь медотсека распахнута и подпёрта ломом. Медсестра, которая брала мой соленс, вопит на пороге взломанного входа.

Это не к добру.

Это бесконечно плохо. Никто не сбегает от Пустых. Если только они не стоят перед лицом смерти.

Смерть. Это единственное слово преследует меня в кошмарах каждую ночь, пока я сплю рядом с хрипящей мамой, но сейчас оно кусает меня за босые пятки.

Никс обходит всех вокруг, его неровно остриженные тёмно-каштановые пряди развеваются передо мной, врезаясь в память. Неужели мне придётся запоминать каждую его чёрточку? Неужели я вижу его таким в последний раз?

Мой разум, затуманенный сожалением, замедляет нас. Мужчина, о котором идут мои мысли, оборачивается и бросает на меня взгляд. Взгляд, полный ужаса и скорби. Он выражает слова, которые ему не нужно произносить вслух. Мне чертовски жаль. Так чертовски жаль.

В этой жизни мне не давали особого выбора. Моя жизнь всегда была расписана за меня. Но если бы мне пришлось выбирать его, я бы делала это снова, и снова, и снова. И если бы это означало смерть, я бы выбрала и её тоже. Он — единственное хорошее, что есть в моей жизни. Он и мама. Всё остальное — просто фоновый шум. Мне ничего этого не нужно, если их не будет рядом.

На шумном рынке люди медленно расступаются, огибая нас. Мой подбородок упрямо вздёрнут; я знаю, что это, вероятно, конец нашего пути. Наворачиваются слёзы. Но я не могу дать им волю.

Он наклоняет голову и срывается на бег, таща меня сквозь ящики и рыночные тележки — в нашем кильватере падают случайные консервные банки. Лавируя между товарищами-фермерами, он затягивает меня в уединённый коридор. Тот, на который я никогда не обращала особого внимания. Зона, закрытая для нас. Не верёвками, а на ментальном уровне. Позади поднимается суматоха, а мы добираемся до двери без опознавательных знаков. Не дав мне и секунды перевести дух, Никс бесцеремонно проталкивает меня на ту сторону.