Внутри лежат наши забытые мешки и стоит большой чёрный грузовик; рулонная дверь кузова поднята в ожидании. Почему у этих дверей нет надзирателей?

— Шторм, посмотри на меня.

Нетерпеливо Никс хватает меня за лицо. Карий встречается с голубым. Я вглядываюсь в него, желая запечатлеть его в своей памяти в мельчайших деталях. Белый шрам на левой щеке, оставшийся после того, как он сорвался со стержня в двенадцать лет. Тёмные круги под глазами от недосыпа, потому что он выполнял двойную норму работы — за меня, за маму. Ямочка на подбородке. Моя рука сама собой тянется, чтобы очертить её.

Моё тело цепенеет, когда я прикасаюсь к его разгорячённой коже. За этим следует тоска, и мне становится трудно отвести взгляд.

— Ты спрячешься в этом грузовике и забудешь о существовании этого места.

Я упираюсь.

— О чём ты говоришь? Я не оставлю тебя или маму. Ты с ума сошёл?

Я лучше умру.

— Чёрт, Шторм.

Его пальцы впиваются мне в шею, пока он держит мою челюсть. Я дорожу этой болью, надеясь, что от него останутся следы.

— Я говорил маме, что она должна была тебе рассказать.

Моё сердце выпрыгивает из груди от этого странного заявления.

— Слушай меня, потому что я скажу это только один раз.

Мой слух напряжён до предела, я не могу оторвать взгляд от сталкивающихся золотых и тёмно-карих оттенков его естества. Я не хочу, чтобы он говорил дальше, но он всё равно произносит:

— В тебе пятьдесят процентов соленса Хало. — Его шёпот звучит хрипло.

Ёбаная Пустая. Я не могу быть одной из них.

Нет.

Никогда.

Я не могу.

Я не буду…

В желудке бурлит кислота — то самое чувство, которое возникает после того, как съешь испорченный фрукт.

Моя голова порывается замотать из стороны в сторону. Но Никс, к моему разочарованию, крепко удерживает меня на месте.

Это хуже смерти.

Я одна из них.

Отбросы земли. Значит, и я отброс. Значит, они заберут меня.

Моё желание наконец-то сбывается.

Я наконец-то получаю то, чего хотела.

Смех клокочет в горле, но тут же подавляется подступающей желчью.

Я хочу рухнуть к ногам Никса, но он продолжает держать меня, и я не понимаю, почему он всё ещё хочет прикасаться к чёртовой Пустой. Браслеты на моих запястьях горят огнём.

Мои нижние веки полны невыплаканных слёз. Я всегда старалась быть сильной. Всегда держала всё в себе. Пыталась найти радость. Какой абсолютный фарс.

— Но когда мне было шесть, мама уколола мне палец и… — лепечу я, надеясь найти выход из этого кошмара.

— И вместо того, чтобы считать твой соленс, фейри считал мамин, — с сожалением отвечает он.

Измена. Синего фейри, которого заковали в цепи и заставили проверять наш соленс, могли убить и за меньшее. Вероятно, он уже мёртв.

Отрицание — единственный действенный, рациональный инструмент, который у меня остался. Я не Хало. Я не наполовину кто-то там. Я человек. Мы все люди. Включая Пустых, даже если они считают себя высшей расой. У них нет магии. Она есть только у существ из Земель Фейри, а они её эксплуатируют, как эксплуатируют нас, фермеров.

— У меня не серые глаза. Они голубые.

Сломанные ногти впиваются в его грубый грязный комбинезон. Я умоляю, мысленно заставляя его присмотреться внимательнее, как будто это может хоть как-то помочь нашему положению. Однако при правильном освещении сквозь густую синеву проглядывает паутинка серебра. Этого никогда не было достаточно, чтобы заставить других насторожиться. Но этого было достаточно, чтобы Никс не раз задерживал взгляд на моих глазах — скрытое знание, которого я раньше не понимала. Теперь понимаю.

— Они не забирают с цветными глазами.

— Теперь забирают.

Его хватка ослабевает, и я оседаю на холодный цементный пол.

— Дерьмо. — Он опускается вместе со мной, прижимая меня к своей груди. — В Хало есть серонды. Это не такая уж редкость.

— И что, я буду продолжать быть серондом, но в окружении их? — выплёвываю я.

Я не хочу быть похожей на них. Не хочу, чтобы во мне был их мерзкий соленс. Одного процента и так достаточно — пятьдесят процентов просто уничтожают душу. Пятидесяти процентов достаточно, чтобы содрать с себя кожу. Сварите меня заживо и скажите, что я хорошо прожарилась. Я приму это, лишь бы избавиться от них.

— Я расспросил людей, и новое правило нацелено конкретно на женщин. Им нужно больше женщин детородного возраста. У Пустых с полным соленсом падает рождаемость.

Вот оно, в чём подвох. К чему всегда сводилась моя жизнь — к матке для размножения.

При мысли о том, что Хало будут использовать моё тело как сосуд для размножения, я прихожу в ярость и отталкиваю брата.

— Ни хуя подобного.

Глаза Никса загораются, когда в металлическую дверь раздаётся ритмичный стук.

— Вот она.

Его улыбка возвращается с удвоенной силой, совсем как в те моменты, когда я выбивала из него всё дерьмо во время наших «игровых» драк.

— Я не отдам тебя им. Ты принадлежишь маме и мне. Они не получат тебя.

Он прижимается своим лбом к моему. Вместе мы собираем наши силы, и боевой дух возвращается в моё тело. Они не могут меня забрать. Я принадлежу ему и маме. Девятнадцать лет мама и Никс растили меня. Они моя семья.

Я не Пустая.

Я — ШТОРМ.

Снова раздаётся стук, и он рывком поднимает меня, подталкивая к грузовику.

— Они идут. Тебе нужно спрятаться. — Он быстро целует меня в лоб и заводит в большой кузов грузовика.

— Я… Но Никс, а как же ты? — Я отступаю в тень в задней части машины, мой голос эхом разносится в пустом пространстве. Здесь темно и промозгло, а все мои мысли сосредоточены только на нём.

— Сражайся. Это всё, что тебе нужно помнить, Шторм. Мне и маме нужно, чтобы ты сражалась.

— Но где… — шепчу я, и внезапно он исчезает из виду.

Мы должны сражаться вместе. Не порознь. Я не могу бросить маму.

Тишина заполняет воздух вокруг меня. Он не мог уйти. Только не так.

Скрип открывающейся двери, громкие крики и шарканье ног заставляют меня замереть на месте. Моя покрытая шрамами рука ложится на рот, чтобы заглушить тяжёлое дыхание; дурацкие браслеты на запястьях словно выносят мне приговор. Никс сказал сражаться, но при этом засунул меня в этот грузовик. Я миллиметр за миллиметром отодвигаюсь, чтобы выглянуть за край тёмной стены, туда, куда льётся свет. Меня окружают звуки громких ударов и грубые слова: «свинья», «выродок», «насмерть». Вжимаясь обратно в пол, я ищу то, что давит мне между груди. Я сжимаю его в руке. Надевать его сегодня было рискованно. Но я должна была, мысли о маме тяжёлым грузом лежали на сердце. Наше лакомство. Наша радость. Разбиты вдребезги. БЛЯДЬ.

Что мне делать?

Медальон свинцом ложится мне на ладонь, когда я даю волю потоку слёз, которые пыталась сдержать, сидя в пропахшем мускусом грузовике; всё наконец-то вырывается наружу. Хлопок. Моё тело вжимается ещё глубже в кузов: дверь, через которую мы вошли в погрузочный отсек, резко захлопывается, отрезая все звуки. Я пытаюсь сосредоточиться на том, что написано внутри тяжёлого медальона, прижимая его к груди. «Надежда».

Однако всё, что я чувствую — это боль.

И… закипающий под кожей гнев, от которого по телу бегут мурашки.

Когда я была младше, моей любимой историей была мамина сказка о фениксе, восставшем из пепла, в честь которого Никс получил своё имя. Я не могла перестать думать об этом цикле смерти и возрождения. Если бы мне нужно было точно определить, в какой части своего цикла я нахожусь сейчас, я бы сказала, что это смерть. И если я хоть что-то знаю о смерти, так это то, что мы сражаемся ради возрождения.

Мы любим за пределами жизни.

Проходят секунды, прежде чем в пространстве раздаются мужские голоса. Сжимая медальон в руке, я жду. Сама не зная чего. Кажется, что так и нужно поступить. Зачем было толкать меня в этот грузовик, если бы Никс не хотел, чтобы я в нём осталась? Я не могу думать ни о чём, кроме того, что происходит в эту самую минуту. Зацикливание на мыслях о Никсе и маме не вытащит меня отсюда. Чтобы помочь им, мне нужно быть свободной. В этом ли заключалась задумка Никса?