Вера. Это то, что заставляет меня двигаться дальше. То, что в той утопии, о которой рассказывал мне Никс, есть доля правды. Шепотки о фермерах, исчезающих за линией деревьев и никогда не возвращающихся, звучат потому, что они нашли нечто лучшее. Иначе и быть не может. Пустые могут называть созданий-фейри дикарями, но это всегда расходилось с тем миролюбивым народом, который я видела. Даже подвергаясь пыткам, они оставались пацифистами перед лицом нашей жестокости.

Я предпочитаю верить своим глазам, а не лжи, которой нас кормит Хало.

Внушительный силуэт загораживает мне свет.

— Тебе следовало бы надеть куртку. — На мне было только одно из моих термоплатьев с длинным рукавом и… никакой обуви. Да, было прохладно, но мне нравилось покалывание холода на обнажённой коже. Мы вышли совсем недавно.

Словно ленивое бродячее животное, я потягиваюсь всем телом.

— Я люблю холод.

Он ругается себе под нос.

— Женщина, ты обморозишься.

Мелек садится на корточки рядом со мной, берёт мои руки в свои и тянет меня вверх.

— Ты рано сегодня, — замечаю я, раздражённая его вторжением в мой первый кусочек безмятежной капитуляции с тех пор, как он начал контролировать каждое моё движение в этом доме.

Мой муж набрасывает мне на плечи толстый шерстяной плед, суетливо поправляя его.

— У нас гость на ужин. Я хотел убедиться, что Мэри всё подготовила, и что вы двое будете вести себя прилично.

Я прикладываю руку к груди.

— Что ты имеешь в виду? Мы всегда ведём себя прилично. — Я киваю в сторону мальчика, который, не обращая внимания на наш разговор, носится по кустам и прыгает с камней, пытаясь заставить свою бумажную поделку летать.

Посмотрев на небо, Мелек восклицает:

— У меня такое чувство, будто у меня двое детей вместо одного.

Приподнявшись, я склоняюсь ближе к своему командиру и небрежно бросаю:

— Вот что бывает, когда силой заставляешь девятнадцатилетнюю девчонку стать твоей женой.

Из его ноздрей вырывается пар. В глазах закручиваются вихри. Если бы я произнесла эти слова в доме, когда мы были бы одни, он бы наглядно показал мне, как он справляется с моей дерзостью. И я бы приняла это с радостью. Изголодавшаяся по его наказаниям.

Как бы хорошо мы ни ладили, я ничего не могу с собой поделать — слова сами срываются с губ, когда я в настроении поскандалить. При одном только взгляде на лицо Мелека мне хочется плакать, бить его или трахаться. Беременность делает меня крайне нелогичной в его присутствии. Он этого заслуживает.

Вдохнув, Мелек расправляет грудь, нависая надо мной; его челюсть напряжена, зрачки максимально расширены. Его неповторимый мужской аромат окутывает меня, и я вдыхаю его полной грудью.

— Что-то я не припомню, чтобы ты жаловалась, когда умоляла меня лишить тебя девственности. Хм, что ты там сказала? — Облизнув губы, он предаётся воспоминаниям о том бурном трахе в лесу, когда я наконец-то сдалась ему — своему мужу.

Я упираю руки в бока и прищуриваюсь.

— Ох. Точно… Трахни меня… пожалуйста, трахни меня своим… — теперь его лицо вплотную к моему, и он хрипло дразнит меня окончанием фразы: —…членом.

— Ублюдок, — шиплю я и протискиваюсь мимо него к Санни. — Идём, Санни. Нам нужно готовиться к ужину.

Впервые заметив отца, Санни пробегает мимо моей протянутой руки и бросается прямо к Мелеку.

— Папа, папа, смотри, что я сделал!

Моё глупое сердце неловко сбивается с ритма. Я крепче запахиваю плед, ветер хлещет длинными угольно-чёрными прядями мне по лицу.

Командир мгновенно меняет своё поведение, опускаясь на корточки и выслушивая подробный рассказ сына о том, как он смастерил своё летающее существо из бумаги, оставшейся после одного из наших уроков рисования.

Суровые серые глаза встречаются с моими, моё сердце беспорядочно трепещет. Прядь падает ему на правую бровь, и я делаю глубокий вдох. Проклятье. Почему из всех Пустых в Хало мне достался тот единственный, кто выглядит как сошедший на землю бог? Даже его запах — это особый коктейль греха. Я не могу винить себя за то, что хочу искать в нём утешения. Он ни разу в гневе не поднял руку ни на Санни, ни на меня. Во всём, что действительно важно, он был хорошим мужем и отцом. Блядь. Именно эти мысли не дают мне выплыть на поверхность.

В горле першит.

Мелек рассказывает нашему сыну какой-то секрет. Зрелище этого властного мужчины, стоящего на коленях перед нашим пятилетним малышом, берёт меня за горло. Санни разворачивается на пятках и бежит обратно ко мне, хватая за руку.

— Пошли, мама. Папа сказал, что нам нужно переодеться к приходу гостя.

Пока наш слишком легковозбудимый ребёнок тянет меня в дом, я поворачиваю голову и вижу, что муж смотрит на нас. Он произносит что-то одними губами, но я не успеваю разобрать что.

***

Мы сидим за столом в ожидании.

Наш гость на ужин, видимо, не получил уведомление о том, что мы едим в шесть. Если мы не закончим ужин к половине седьмого, у Санни не останется времени на купание и чтение сказки на ночь. Для него эти вещи не подлежат обсуждению. Кроме того, в последнее время я так устаю, что если не уложу его спать достаточно рано, у меня не останется сил, чтобы выводить Мелека из себя, а это было бы чертовски досадным упущением.

Санни держит под носом дряблый стручок зелёной фасоли.

— Смотри, я папа.

Я посмеиваюсь над его шуткой, потому что ему даже не нужно стараться, чтобы походить на своего папу. Наш сын растёт его точной копией во всех отношениях. Мелек как раз отращивает бороду и усы, так что сходство просто пугающее, если не считать цвета фасоли.

— Напомни-ка мне, к чему эта растительность у тебя на лице?

Поглядывая на меня искоса и щекоча нашего сына за бок, Мелек отвечает:

— К твоему сведению, я делаю это ради тебя.

— Ради меня?

— Да, ради тебя. — Я хмурюсь. — Позже покажу, — он подмигивает.

Я чуть не давлюсь своим бикеном, видя, как левый глаз Мелека непринуждённо закрывается и открывается. Кто украл моего контролирующего мужа-командира и подменил его этим роботом, который проводит время с семьёй, хочет, чтобы мы были счастливы, и подмигивает?

Что. За. Ёбаный. Пиздец?

Внутри всё плавится; я ёрзаю на стуле, надеясь, что никто другой не видит, как я превращаюсь в лужицу ради этого мужчины. Я сосредотачиваюсь на своей еде.

Пока я концентрируюсь на вкусе сочного бикена, гадая, какими травами Мэри могла его приправить, в дверях появляется сама экономка в сопровождении гостя. И не просто гостя — Адама.

На этот раз я по-настоящему задыхаюсь. Дерьмо.

— Алора, с тобой всё в порядке? — Я поднимаю руку и с театральным видом проглатываю наполовину пережёванный кусок грудки, после чего залпом выпиваю весь свой стакан воды.

— Извини, ты меня напугал, — обращаюсь я к высокому зелёному фейри, стоящему за спиной Мэри. Я быстро моргаю несколько десятков раз, чтобы убедиться, что покрытая мхом зелёная кожа никуда не исчезла.

Ничего не меняется.

Его зелёная кожа.

Его ореховые глаза.

Его заострённые уши.

Он не растворяется в воздухе.

Он настоящий.

— Прошу прощения. Это моя вина. Мне нужно было уладить кое-какие дела в Академии, и из-за этого я опоздал к ужину. Пожалуйста, простите моё опоздание.

Мелек отмахивается от извинений Адама, говоря ему о том, как часто он сам опаздывал к ужину, и приглашает его присесть. Я беззастенчиво пялюсь на него.

Остроухий фейри снова здесь, и я знаю, что это не просто беременные мозги шалят. Я видела его дважды при разных обстоятельствах. Оторвав взгляд от Адама, который сейчас разговаривает с Мелеком, я замечаю Санни, который тоже сидит с отвисшей челюстью и пялится на него. Дерьмо, дерьмо, дерьмо, он тоже его видит?

Я молюсь всем богам, богиням, инопланетянам и неведомым существам в небесах, чтобы мой мальчик ничего не ляпнул при отце.

Весь ужин Мелек и Адам едят и пьют так, словно ничего необычного не происходит. Время от времени мне бросают какой-нибудь вопрос, но в основном они говорят о работе, пока мы с Санни едим, не сводя глаз с фейри в нашей столовой. Фейри, который, как кажется, совершенно не вызывает у моего мужа никаких подозрений.