— С днём рождения.

Моя первая мысль — до моего дня рождения ещё как минимум месяц, и я уже собираюсь сказать ей об этом. Она теряет чувство времени. Но затем я замечаю маленький свёрток, лежащий у неё на коленях.

— Мам, у меня не сегодня день рождения. — На моём лице отражается смесь беспокойства и тревоги.

Она кашляет. Кашель переходит в смешок.

— Ох, моё маленькое штормовое облачко, перестань за меня волноваться. Я ещё не выжила из ума. Мы с Никсом планировали это с прошлого Базарного дня.

И словно этого потрясения было мало, внезапно две широкие руки обвиваются вокруг моей талии, отрывая меня от земли. Меня накрывает ни с чем не сравнимый запах брата — знакомый аромат машинного масла и металла.

— Фу, Никс, ты весь потный, — жалуюсь я.

— С днём рождения, сестрёнка. — Он смеётся.

— Почему ты меня не разбудил? — Он опускает меня на землю и похлопывает по моим непослушным волосам.

— Это твой день рождения. Единственный день, когда тебе разрешено поспать подольше. Верно, мам?

Она соглашается, медленно кивая и произнося:

— Угу.

— Но у нас так много дел. Повреждений от последних ударов было больше, чем обычно, и… — Мои руки взлетают по направлению к стержням, пытаясь подчеркнуть свои слова.

— И тебе нужно перестать так много волноваться.

Я фыркаю.

— Мама сказала то же самое. — Прошлой ночью. Когда я жаловалась ей на необычайно сильную активность ударов на этой неделе. Они били с такой силой, какой я раньше не видела. Один из соседних стержней раскололся ровно пополам, а за день до этого кого-то ударило током прямо в безопасной зоне.

— Мама всегда права. — Никс подходит к ней и берёт с её колен небрежно завёрнутый свёрток.

Убрав непослушные выбившиеся пряди за уши, я пытаюсь натянуть на лицо улыбку. Они ожидали, что я буду радоваться этому дню рождения, как и многим предыдущим. Но вместо этого в животе поселяется тянущее чувство, которое продолжает разрастаться. Возможно, оно сожрёт меня изнутри.

— Так что вы мне подарили? — Когда я стала достаточно взрослой, чтобы понимать правила, мы с мамой и Никсом придумали свои законы для дней рождения. Поскольку мы жили в мире, скованном правилами, казалось вполне логичным, чтобы наши собственные правила были полной противоположностью тому, к чему мы привыкли.

Правило номер один: именинник может спать, сколько захочет.

Правило номер два: только непрактичные подарки.

Правило номер три: в следующий Базарный день можно выбрать себе одно лакомство.

Сейчас, когда мне девятнадцать, они кажутся довольно мягкими правилами, пусть и немного глупыми. Мы были всего лишь детьми, когда придумали их. Перспектива получить подарок, не являющийся одеждой, то, что никто не заставит вставать до рассвета, и возможность съесть вкусняшку — всё это было раем в нашем маленьком кусочке ада. Когда у кого-то из нас был день рождения, мы считали, что сорвали джекпот.

Я протягиваю руки, и Никс кладёт в них свёрток в коричневой обёртке.

— Ни за что не угадаешь, — дразнит он. Я не могу скрыть широкую ухмылку от его попытки подначить меня. В этом году я хочу не подарков, а времени с мамой и Никсом.

Линия деревьев за заборами из колючей проволоки, окружающими наши поля, с каждым днём становится всё более привлекательной. Даже если фейри — это, как говорят, раса многоцветных демонов-каннибалов. За цену свободы я могла бы попытаться пробраться на их территорию, хотя бы ради того, чтобы почувствовать хруст листьев под ногами.

Свободу самой выбрать себе смерть.

Свободу выбирать, пойти мне налево или направо.

Свободу почувствовать кончиками пальцев природу, которая всё ещё живёт и дышит.

Свёрток размером не больше моей ладони, поэтому я подношу его к уху и слегка трясу, слыша тихий звон чего-то перекатывающегося внутри.

— Что вы двое натворили? — В этот день рождения я не ожидала ничего особенного. Однако они уже удивляли меня раньше. В один год я получила милого маленького плюшевого мишку ручной работы. В другой — рогатку. В прошлом году — книгу, а это уже контрабанда.

В Хало запрещены любые книги; всё, что сеет смуту или имеет хоть какую-то ценность, уничтожается прежде, чем сможет вызвать диссонанс. Мы мало об этом говорим. Книга, которую они мне купили, полна стихов. Понятия не имею, где они её раздобыли; скорее всего, выменяли у другого фермера. Некоторые люди на полях припрятывают памятные вещицы, пока им не приходится расстаться с ними ради еды. Эта книга спрятана под нашей постелью. Мы с мамой читаем её, когда жара становится слишком невыносимой, чтобы продолжать лазать снаружи. Никс приносит свою работу в дом и слушает, сидя за обеденным столом.

На полях молний редко встретишь людей, умеющих читать что-то кроме слов: «базар», «стой», «иди», «кредит» и «фермер». Мать нашей мамы научила её читать снаружи, в грязи, выводя слова на потрескавшейся земле. И мама учила нас так же. Единственным препятствием было подгадать время наших уроков так, чтобы поблизости не было дронов.

Несколько стихотворений из подаренной мне книги прочно засели в памяти, крутясь в голове, а одно, которое Никс читает мне каждый вечер, — теперь единственное, что помогает мне заснуть. Каким-то образом за последний год слова из каждого из этих стихотворений помогали мне, пока я наблюдала за тем, как увядает тело мамы, превращая мою ярость во что-то более мощное.

Никто не говорит о том, что было раньше. Мама — фермер молний в третьем поколении. Она знает ровно столько, сколько её родители сочли нужным рассказать ей прямо перед тем, как умерли от истощения. Никто не может вспомнить такого времени в истории, когда бы мы не находились в плену у Хало. Эта мысль иногда колет меня, словно гноящаяся рана. Как мы дошли до этого?

Ради драматического эффекта я нюхаю свёрток.

— Ммм. Не конфеты. — Я притворно хмурюсь, и Никс с мамой покупаются на это представление, хотя внутри я распадаюсь на части. Стоимость одного лакомства означает, что нам придётся урезать наши пайки за месяц до дня рождения. Когда мы с Никсом в подростковом возрасте осознали ценность кредитов, мы сказали маме, что больше не хотим подарков, но она и слушать ничего не желала. В этой жизни нам мало чего приходится ждать с нетерпением, и она твёрдо намерена баловать нас хотя бы раз в год.

Осторожно развернув смятые уголки грубой бумаги, я нахожу аккуратно сложенный кусочек хлопка. Я отдаю бумагу Никсу, чтобы он сохранил её до следующего раза, и провожу пальцами по контурам чего-то изогнутого.

Не в силах больше сдерживать предвкушение, я позволяю предмету выскользнуть из ткани мне на ладонь. У меня перехватывает дыхание, и я изумлённо открываю рот.

Воздух со свистом вырывается из моих лёгких, пока я держу в руке очередную запрещённую вещь — мерцающее полированное серебро.

— Что? Как? — Я склоняю голову, глядя на Никса и маму, чьи лица сияют. Единственные светлые лучики в этом унылом краю, счастливые оттого, что им удалось шокировать меня ещё больше, чем в прошлом году.

Никс подходит ближе и берёт ожерелье; длинная серебряная цепочка опускается в ложбинку между моих грудей, когда он надевает украшение мне на шею.

— Оно принадлежало маме, а до этого — её маме.

Мои глаза наполняются слезами, когда я смотрю на свою мать — от неё осталась лишь половина той женщины, которой она была раньше. Я инстинктивно смахиваю скатившуюся по щеке слезу. Сейчас не время для театральности. Не время для грусти.

Но вот ярость… Это то, что постоянно движет мной.

Мама держится куда хуже меня, шмыгая носом в рукав.

— Оно было спрятано много лет, и сейчас самое подходящее время достать его из тайника.

Никс встаёт передо мной и указывает на болтающееся серебряное сердечко на конце цепочки.

— Открой его.

Заинтригованная, я нахожу щёлочку сбоку идеально отлитого сердца; от лёгкого нажатия замочек открывается, и я вижу одно простое, неровно нацарапанное слово. «Надежда». Оно с готовностью срывается с моего языка. Та самая оптимистичная часть меня, от которой мне так трудно избавиться, несмотря на боль, гнев и сопротивление.