Всю свою командирскую дурь он приберегает для меня, предоставляя нашему ребёнку неограниченный доступ к игривому, почти радостному Мелеку. Это было неожиданно, и я до сих пор не знаю, как совместить в своей голове эти разные версии моего мужа-командира.

Найдя сухой стакан на сушилке, я наливаю воду, глядя на сад, который теперь скован морозом с наступлением холодов. В этом году по какой-то идиотской причине Мелек решил, что мы устроим грандиозный званый ужин в честь Праздника Основателей. Собрать всех членов Совета Пустых с их семьями, чтобы поесть роскошной еды и поболтать о всякой чуши. Всё это великолепие, к которому я никогда не была причастна, будучи простой фермерской девчонкой.

Будь здесь Никс, он бы назвал их жадными безумцами. И я бы согласилась, потому что жизнь, которой я живу — не что иное, как дичайший абсурд.

При мысли о нём слёзы начинают течь сами собой. Я смотрю в окно над раковиной; на деревьях за клумбами сосульки свисают с ветвей, словно зеркальное отражение моей собственной печали. Это завораживает.

Внезапно две сильные руки обнимают меня сзади, согревая. Сердцебиение учащается, и я разворачиваюсь, утыкаясь в твёрдую грудь. Мелек не говорит ни слова. Он просто крепко обнимает меня, пока я шмыгаю носом в его чёрный пиджак. Ещё один побочный эффект беременности: приступы плача.

Несколько дней назад я расплакалась, потому что мне до одури захотелось персиков, а у нас был только сушёный инжир, который напомнил мне о том, что мама и Никс никогда не пробовали ни того, ни другого. Банальные, мелкие проблемы, но бушующие во мне гормоны нашли способ вернуть меня мыслями к брату и маме, и ко всему тому, чего они будут лишены, и вот я уже рыдала в три ручья на полу, пока меня не нашёл Санни и не позвал отца. Мелек был… ну, Мелеком. Он сохранял хладнокровие. Не сказав ни слова, он поднял меня на руки и отнёс на диван.

Мы сидели вдвоём, а Санни рассказывал мне запутанную историю о принце, который спасает принцессу от армии гигантских садовых «извивающихся присосок». Это рассмешило не только меня, но и Мелека. Не те его обычные усмешки в ответ на мои попытки вывести его из равновесия в спальне. Это был настоящий, искренний смех, его глаза светились восхищением нашим ребёнком. И поскольку мы никогда раньше не делали ничего даже отдалённо похожего на это всей семьёй, я снова разрыдалась. Бедный Санни подумал, что всё дело в его истории, пока отец не объяснил ему, что это из-за малыша я плачу, хотя это тоже была так себе отговорка.

В конце концов Мелеку пришлось попросить Мэри поиграть с Санни, пока он затаскивал нас в душ, где довёл меня до двух душераздирающих оргазмов, выжав из меня все соки досуха. После этого я проспала остаток дня и всю ночь напролёт.

— Нам действительно пора перестать так встречаться. — Мелек пытается шутить, что для него в новинку.

Зажав руки между нашими телами, я толкаю его локтем.

— Не то чтобы мне хотелось всё время плакать. Это серьёзно портит мой имидж плохой жены. — Мой плач переходит в икоту.

С тихим рокотом в груди он убирает прядь эбеновых волос с моего лица.

— Я скажу Илаю, что ты хочешь прославиться только репутацией плохой мамы.

Подняв взгляд, я сосредотачиваюсь на мужчине, который должен быть моим угнетателем. Мужчина, который отпускает неуместные шутки и обнимает меня, чтобы я перестала плакать — это мираж. Иначе и быть не может. Пока я часто моргаю, Мелек проводит большим пальцем сначала под моим правым глазом, нежно стирая слёзы, а затем под левым.

С сердцем, застрявшим в горле, я тихо спрашиваю:

— Са… Илай — это не тот, о ком я беспокоюсь. — Дерьмо. Мои голубые глаза расширяются; надеюсь, он не заметил, как я оговорилась с именем. Санни — это только для нас с Илаем. Он моё солнце во мраке этого мира, контролируемого Хало. Прижавшись головой к его твёрдой груди, я молюсь, чтобы он не услышал моего промаха.

Тишина между нами оглушает, и я едва не начинаю плакать снова. Сильные руки ложатся по обе стороны моей челюсти, приподнимая её так, чтобы я встретилась с его серьёзным, изучающим взглядом. Я затаиваю дыхание, пальцы судорожно вцепляются в ткань его рубашки.

— Я бы на твоём месте не слишком беспокоился о том, другом парне. — Его губы скользят по моему лбу. — Я слышал, он очарован тобой ничуть не меньше, чем Санни.

У меня отвисает челюсть. Мелек, гигантский главнокомандующий армией Хало, сбрасывает бомбу на моё сердце, отпускает меня и выходит из кухни. Просто, блядь, уходит вразвалочку, невозмутимый произведёнными им разрушениями.

Что это сейчас было? Я щипаю себя, чтобы убедиться, что это реальность. Так и есть.

Собравшись с силами настолько, чтобы хоть как-то функционировать после признания Мелека, я помогаю Мэри и Санни развешивать мишуру, пребывая в полнейшем оцепенении. Я до сих пор не могу взять в толк, что произошло на кухне с моим мужем. То, как он преподнёс своё признание, совершенно не вязалось с образом командира, который я рисовала в своей голове, но, по правде говоря, полностью соответствовало мужчине, потакающему капризам нашего пятилетнего ребёнка.

Блядь. Блядь. Блядь.

Вскоре по коридорам нашего роскошного поместья уже снуёт обслуживающий персонал, подготавливая всё к праздничному ужину, и Мэри уводит нас с Санни, чтобы мы могли переодеться.

На Санни миниатюрная копия костюма его отца: чёрный с золотой и серебряной отделкой — цвета Хало. «Я-вчерашняя и я-сегодняшняя — это два разных человека», — решаю я, облачившись в облегающее бархатное чёрное платье в пол. Оно беззастенчиво подчёркивает мой слегка округлившийся живот. Насколько мне известно, я единственная беременная женщина на этой вечеринке. Остальные женщины придут в бешенство; эта свинья снова беременна, в то время как им это даётся с трудом даже при вмешательстве Хало. Я надела это платье, чтобы дать им всем пощёчину. Швея, которая приходила снимать мерки и обсуждать фасон, сморщила нос, когда я сказала ей, чего хочу, но Мелек сделал ей строгое предупреждение ни в коем случае не злить и не волновать меня — ради ребёнка.

Так что она согласилась на этот дизайн и глубокое декольте тесного платья, которое теперь выталкивало мою увеличившуюся грудь наружу, словно две подпрыгивающие зефиринки. С этим нарядом я действительно хожу по краю. Но если мне это не сойдёт с рук сейчас, когда я беременна, то когда?

С моим растущим животом мысли о побеге всё больше и больше отдаляются. Каждый раз, когда мне кажется, что у меня есть шанс сбежать, он ускользает. Я больше не смею надеяться. Скоро Санни будет махать мне рукой из-за позолоченных ворот Академии, а я ничем не смогу его остановить, с извивающимся младенцем на руках.

Это всегда откладывалось на следующий год. Я найду выход. Я перестану упиваться своим горем и сделаю это. Я сделаю то, что должна. Я освобожу нас. Легче сказать, чем сделать.

То, что я сдалась Мелеку, стало моей главной ошибкой. Я понимаю это сейчас, и я понимала это тогда. Я позволила эмоциям управлять моей жизнью. У меня была возможность почувствовать себя хорошо, и я ею воспользовалась. Достаточно ли этого? Моя личная война.

Маленькие пальчики скользят по краям моего живота.

— Я никогда раньше не видел младенцев. — Голос Санни щекочет тёплым дыханием мой бок; мы сидим вместе у моего туалетного столика в гардеробной.

Пытаюсь примирить образ фермера молний с этой новейшей версией себя, сидящей здесь вместе со своим сыном, одетым в нарядную одежду и сытым… Словно я переродилась. Вот только не в ту версию себя, которой, как я думала, я стану.

Этого — всего этого — я никогда не могла себе представить. И всё же я никогда не представляла себе его. Их обоих: моего мужа и Санни.

Широко улыбнувшись ему в ответ, я прижимаю его маленькую ладошку к своему животу, чтобы он мог почувствовать крошечные движения своего братика или сестрёнки.

— Ты уже видел младенцев, когда мы выходили на прогулку.

— Ну да… Но не так близко, — шепчет он, словно это какой-то большой секрет.