Закончив макияж и накрасив губы красной помадой, я целую Санни в лоб, оставляя свой след.

— Ты будешь самым лучшим старшим братом на свете. — Я смотрю на него, и вместо сияющих серых глаз вижу перед собой тёплые карие. Это Никс, и мы снова на ферме, и чёрт возьми, я опять плачу.

Санни замечает мои слёзы и встаёт, превращаясь в мальчика с миссией.

— Я позову папу, — спокойно произносит он, прежде чем выскользнуть из гардеробной.

Думаю, это спокойствие он унаследовал от отца. Не от меня. Гормоны беременности — это не шутка, я уже усвоила. Мелек спокоен. Ничто не может вывести его из равновесия, кроме меня.

Сквозь застилающие глаза слёзы я шарю руками в поисках верхнего среднего ящика, пытаясь нащупать чёрную баночку. Ту, в которой раньше была пудра для лица. Мои пальцы смыкаются на прохладном пластиковом кругляше, я достаю его и откручиваю крышку. На самом верху лежит старый спонж кремового цвета. Слезинка падает вниз, оставляя мягкий влажный след. Из-под спонжа выглядывает серебряный блеск, и моё дыхание начинает выравниваться.

Я приподнимаю маленькую круглую пуховку, и моему взгляду открывается остальная часть кулона. То самое серебряное ожерелье в форме сердца, которое мама и Никс подарили мне на день рождения. Единственное сокровище, которое мне удалось скрыть от всех, включая моего любопытного сына.

Когда я держу его в руке, время перестаёт существовать, и я снова та девятнадцатилетняя девчонка в поношенном комбинезоне, взбирающаяся по стержням, отрабатывая очередную вспышку молнии. Не эта ухоженная женщина с ребёнком и мужем, одетая в самое роскошное платье, которое только могла бы наколдовать фейри.

Серебро поблёскивает в свете лампочек, обрамляющих зеркало передо мной. Мои пальцы дрожат, скользя по гладкому серебру, я не уверена, стоит ли мне открывать его, чтобы увидеть эту неумелую попытку нацарапать слово на испачканной бумаге.

За дверью гардеробной раздаётся щелчок, за которым следуют твёрдые, размеренные шаги. Мелек. Я резко вскакиваю, ожерелье выпадает из моих рук, а солёные слёзы продолжают оставлять дорожки на моих щеках. Медальон со стуком ударяется о стол, а затем падает на ковёр.

С дрожащими коленями я поворачиваюсь к мужчине, который, как я знаю, стоит в арке, соединяющей нашу спальню с мрачной, затемнённой зоной нашей гардеробной. Думай, Шторм.

Мои актёрские способности оставляют желать лучшего. Однако мои слёзы превратились в настоящий поток, когда я держала в руках последний подарок от моей семьи, поэтому я подыгрываю горю, стекающему по моему лицу.

— Я всего лишь посмотрела на Илая, и его лицо заставило меня расплакаться. Да что со мной не так? — Я запрокидываю голову к потолку и зажимаю переносицу, надеясь, что сопли перестанут течь, даже если это и помогает моему спектаклю.

Мелек оказывается рядом в мгновение ока; он смотрит на меня сверху вниз, обхватив руками моё лицо, и облизывает губы.

— Ты прекрасно выглядишь в этом платье, жена.

Я опускаю руку и настороженно улыбаюсь ему.

— Это не слишком?

— С этими губами, — он дарит мне долгий поцелуй, — великолепными голубыми глазами и этими сиськами, — он сжимает мою болезненную грудь, и я скулю, — остальная часть Совета сочтёт тебя непристойной, но только потому, что у них нет привилегии пожирать твоё тело каждую ночь.

Вся нервозность, которую я испытывала из-за медальона, теперь смещается вниз. Я таю в его хватке. Почему он говорит мне все эти вещи именно сегодня? Все эти странно нежные слова. Нежные — для Мелека. В любой другой год это было бы: «Я бы тебя трахнул» или «Мне плевать, что на тебе надето».

— Ты умираешь? — спрашиваю я.

Мелек опешивает, и я впервые вижу удивление на его лице. Он делает шаг назад и начинает смеяться. Командир бьёт себя кулаком в грудь и закашливается; в его пустых глазах появляется свет.

— Чёрт возьми, жена. Нет. Я не умираю.

— Почему ты так добр ко мне?

— Я… — Он выпрямляется, потирая точёный подбородок в задумчивости. — Я хочу, чтобы ты была в порядке. Я хочу, чтобы ребёнок был в порядке, и я хочу, чтобы Санни был в порядке.

Вот опять он называет Илая Санни. Он не произносил этого имени с тех пор, как нашёл меня на кухне.

— Почему ты называешь его Санни?! — Я уверенно делаю шаг в его личное пространство; волна огня пульсирует во мне, бросая ему вызов.

Пытается ли он обмануть меня? Заманить в какую-то изощрённую ловушку Пустых Хало? Я не знаю, чего ещё он может от меня хотеть. Он искусный манипулятор, так что от него можно ожидать чего угодно. Он затащил меня в свою постель. Мелек оплодотворил меня. Ему даже посчастливилось получить наследника. Да, я хотела извращённого секса. Всё остальное стало для него приятным бонусом. И я никогда не пожалею о собственных детях. Я люблю их больше жизни.

Когда дело касается его, я всегда оказываюсь в проигрыше. Чёрт.

Он смотрит на меня сверху вниз, на его лбу залегли морщины непонимания.

— Потому что ты его так называешь.

— Но ты не мог этого знать. — Чистый, концентрированный гнев вырывается наружу ему навстречу. Его чёрная рубашка становится жертвой в этой войне, когда я жадно вцепляюсь в неё. — Зачем ты со мной играешь?

Он высвобождает мои пальцы и прижимает мою ладонь к своему сердцу.

— Я не играю с тобой. Я забочусь о том, чтобы вы с Санни были счастливы.

Лжец.

Я не свожу глаз с этого мужчины, наблюдая, как дёргается его челюсть, а пальцы сжимаются чуть сильнее. Он продолжает гораздо мягче, хриплым голосом:

— В прошлом году Илай сказал мне, что ты называешь его Санни. Он сказал, что это секрет. Заставил меня поклясться на его плюшевом мишке, что я никогда тебе не расскажу, что он мне проболтался. После этого я стал внимательнее наблюдать за вами двумя и услышал, как ты его называешь. — Взгляд мужа становится обвиняющим; я выпрямляюсь, упираясь в него, словно то, что я скрывала эту тайну, причинило ему боль. Хотя на самом деле ему ничто не причиняет боли. Его волнует только то, что я не называю сына Илаем. Вот и всё. Ему всё равно, что я называю его Санни наедине, без него. Без него. Моё сердце замирает при этой мысли. Единственный человек, о котором я забочусь — это Санни. Всё остальное не имеет значения.

— Я говорила тебе ещё до его рождения. Я хотела обсудить с тобой имена для ребёнка, но ты сказал, что уже выбрал имя, и что это твоё право — принимать все решения. Твоё слово было окончательным. — Мой взгляд ничуть не уступает его свирепости. — Так что я выбрала прозвище. Он — моё солнышко.

Возможно, мне не следовало бы откровенничать, но слыша шум на лестнице, возвещающий о прибытии гостей, я знаю, что сейчас он не сорвётся. Никакого злого секса из ненависти в доме, полном уважаемых членов Совета, которые могут услышать мои крики. Хотя, им бы, наверное, понравились мои крики. Мерзость.

— Что касается того, почему я добр… Я всегда обеспечивал тебя. Вы с Санни, — он делает акцент на том, что произносит моё имя для нашего сына, — ни в чём не нуждаетесь в этом доме. Однако твой врач сказал мне, что если ты несчастна здесь, это может повлиять на жизнеспособность беременности, и если мне придётся смотреть, как ты теряешь ещё одного ребёнка, я сам брошусь на растерзание тварям за деревьями, как ёбаный неудачник, а не муж.

Сердце колотится в груди, дыхание становится рваным, а зрение по краям начинает размываться.

— Я… — Воздух со свистом вырывается сквозь губы. — …не могу… дышать.

Я едва выговариваю последние слова. Мелек ведёт меня в спальню, усаживает на матрас и заставляет опустить голову между колен.

Медальон давно забыт — сокровище, которое мне нужно будет спрятать позже.

— Мне нужно, чтобы ты сделала вдох ради меня, жена. — По крайней мере, он всё ещё называет меня женой, а не Шторм. Сегодня я больше не вынесу никаких сюрпризов.

Его признание — это больше, чем я могу вынести. Он всегда казался таким равнодушным — до того момента, пока у нас не появился Санни, и я едва не истекла кровью. Постепенно трещины во мне и в нём начали расползаться всё шире. Мы стали относиться к нашим отношениям не как к внутренней войне между Хало и серондами; вместо этого мы пришли к некоему перемирию, объединённые нашей взаимной, исцеляющей сердце любовью к ребёнку. Иногда я смотрю на Санни и гадаю, как мы с Мелеком создали это чудо. Как получилось, что суровый, жёсткий как кремень командир армии Хало и фермер-серонд, в чьём сердце не было ничего, кроме ярости, в итоге родили сущего ангела?