Я до сих пор помню тот день так ясно, будто это было вчера. Фейри был завораживающего синего оттенка — такого цвета я никогда прежде не видела. Его волосы были чёрными, как полночь, и коротко острижены, так что пряди падали ему на лоб. Багрово-красные радужки пронзали душу каждого, кто вставал на его пути. Когда подошла моя очередь, я не могла отвести от него взгляд, будучи абсолютно очарованной. Оковы, сковывавшие его руки и ноги, ничуть не умаляли его красоты. Он был далеко за гранью того, что когда-либо могло нарисовать моё воображение. И когда мой соленс принесли к нему, он счёл меня не более чем свиньёй, в которой не нашлось и следа соленса Хало.

Это были хорошие новости, и всё же какая-то зудящая часть меня всегда хотела большего. Отогнав старые мысли, я быстро смываю грязь остатками раствора, который приготовила ранее, и наконец надеваю лоскут грязно-белой ткани, заменяющий мне ночную рубашку. Прежде чем лечь в постель, я экономно намазываю кусок твёрдого крекера протеиновой пастой и жадно проглатываю его, чтобы заглушить приступы голода, пока моё тело погружается в сон.

Последнее, что я делаю каждый вечер перед тем, как мои глаза окончательно закроются — проверяю лоб мамы. Поскольку мы делим одну кровать, я поворачиваюсь на бок, вслушиваясь в её слабое похрапывание. Узел в моём животе затягивается. Она весь день пролежала в постели? Она ела? Пила? Ей хватило соображения вставить затычки в уши. Или, возможно, это сделал Никс, когда исчез сегодня днём. Вся эта ситуация выходит из-под контроля. Положив ладонь ей на лоб, я чувствую липкость пота и жар.

— Дерьмо. — Я сдёргиваю с неё одеяло и замечаю пятна пота, покрывающие её лёгкую ночную одежду — такую же простую, как и моя.

Бросившись к раковине, я быстро наливаю в медную чашку воду на четверть качка и возвращаюсь к кровати.

— Мама, — говорю я и мягко переворачиваю её на бок. — Мама, просыпайся. Тебе нужно попить.

— М-м-м, — её голос звучит натянуто, веки начинают дрожать. Я шумно выдыхаю.

— Мам, сядь, пожалуйста. — Резкость моего голоса кажется громкой даже для моих собственных ушей.

— Шторм, что такое? — Сухие губы чмокают.

— Мам, тебе нужно это выпить.

— Хорошо, хорошо, — произносит она, протирая глаза и медленно садясь.

— Ты весь день пролежала в постели? — Я подношу чашку к её губам и помогаю ей сделать маленькие глотки.

Она останавливается и задумчиво смотрит перед собой.

— М-м-м. Я-я не знаю, милая.

Мне хочется закричать во весь голос и выплеснуть свой гнев на стены фабрики. Вместо этого я стискиваю челюсти и глажу её по спине.

— Всё в порядке, мам. Допивай чашку и спи.

Она зевает и допивает остатки. Повернувшись, она слабо улыбается мне и тихо говорит:

— Я люблю тебя, Шторм.

— Я люблю тебя, мама, — выдавливаю я из себя. Видеть мою некогда сильную мать в таком состоянии невыносимо тяжело.

Вместе мы скользим под одеяло, и я обнимаю её со спины. Эта поза напоминает мне о том, как она обнимала меня, когда я была младше. Теперь мы поменялись ролями, и я ухаживаю за ней.

Мне следовало вернуться и покормить её. Мысли кружатся вихрем. Трудно заставить эти голоса в голове замолчать.

В прошлом году мама заболела. Несколько месяцев мы все отрицали это, пока её симптомы не начали постепенно ухудшаться, а Никс не начал замечать её скованность в движениях и кратковременную потерю памяти — ключевые признаки истощения. Затем появились ночная потливость и слабость, и вскоре мама оказалась запертой в пределах нашей палатки, едва способная встать с постели.

Мы видели эти симптомы тысячи раз у других рабочих молний. Но увидеть их у нашей матери было сущим кошмаром, вызывающим полное отторжение.

Я хотела вернуть ту энергичную женщину, которая могла превратить любой серый день в солнце и радугу. Женщину, у которой хватало сил рисовать истории на моей спине перед сном. Женщину, которая обожала пустую болтовню с соседями, потому что я её не любила. Она была моим компасом в этой сгущающейся тьме, и я хочу вернуть её. Всё, на что я могу теперь надеяться, — это чтобы её уход был быстрым и безболезненным. Мама постоянно твердит мне, что это не конец. Что нас ждёт новая жизнь. Однако когда смерть смотрит на тебя глазами любимого человека, трудно думать о чём-то, кроме того, что ты больше никогда не проведёшь с ним ни одного дня.

Шуршание пологов палатки привлекает моё внимание; водяной насос выдаёт половину брызг, давая мне понять, что Никс вернулся. Я внимательно прислушиваюсь к каждому движению моего брата, пока он приводит себя в порядок и готовит ужин.

Мамин запах пота и земли наполняет меня, становясь странным утешением, пока я прижимаюсь к ней и жду, когда зашуршат простыни рядом со мной.

Как по команде, Никс осторожно ложится, стараясь не потревожить маму.

— Как она? — Его тон тихий, смирившийся.

Я поворачиваю голову к потолку.

— Не думаю, что она вообще просыпалась, пока нас не было.

— Я приходил проверить её, но она спала, а я ненавижу её будить. — Его голос звучит приглушённо.

— Может, нам стоит… — начинаю я. Рука ложится мне на плечо, останавливая меня.

— Не произноси этого. Это даже не вариант. Я не хочу даже слышать эти слова из твоих уст. — В его тоне звучит свирепость.

К счастью для Никса, ему досталась сестра с характером. Я выпутываюсь из объятий мамы и поворачиваюсь лицом к брату. Он лежит на спине с закрытыми глазами, занимая по меньшей мере половину нашей кровати.

Я склоняюсь к его уху и выплевываю слово, за упоминание которого меня лишили бы пайка:

— Фейри.

Он распахивает глаза и стонет.

— Блядь. Ну почему ты всегда должна быть такой занозой в моей заднице?

— Для этого и нужны младшие сёстры, ты, большой остолоп. — Я толкаю его в руку.

Он не толкает меня в ответ. Вместо этого его взгляд встречается с моим, долгий и тяжёлый. Сквозь тусклый свет, струящийся вокруг занавесок, закрывающих едва заметные окна нашей палатки, я могу разглядеть горбинку на его носу — след от кулачной драки с рыночным торговцем, который пытался содрать с меня втридорога за вяленое мясо, когда мне было семь. Я также замечаю крошечные точки веснушек, похожие на мои, рассыпанные по его носу и щекам.

Некоторые наши черты, например линии челюсти, не совсем совпадают. У него она широкая, а у меня тонкая и заострённая. Мама говорит, что моё лицо в форме сердца, потому что она так сильно меня любит. Раньше я дразнила Никса тем, что это, должно быть, значит, что мама любит меня больше, чем его. Но став подростком, я поняла, что различия в форме наших лиц и цвете глаз означают нечто куда более зловещее.

Мои глаза поразительно синие. А у Никса — тёмно-карие с золотом. В нашем случае они говорят о различиях в нашем происхождении, и моё было куда более незаконным, чем его — в основном из-за того торговца, который воспользовался нашей матерью около восемнадцати лет назад. Человека, которого моя мать с тех пор ни разу не видела.

Он соблазнил её перспективой лучшего будущего, возможностью побега. Однако с возрастом и течением времени она вскоре поняла, что никто за ней не придёт. И единственный способ для мамы, Никса и меня когда-либо обрести свободу — это уйти в корни земли, задолго после того, как наши тела будут преданы земле.

Мама любит называть мои глаза своим затишьем перед штормом. Она говорит, что я готовлюсь к чему-то великому. Мои вспышки гнева, когда я была маленьким ребёнком, часто намекали на тот темперамент, который мне удалось взять под контроль с возрастом. Тем не менее это не останавливало постоянное, безудержное жжение соленса в моих венах. Его трепет пульсирует в моём сердце, часто подталкивая меня к действиям ещё до того, как я успеваю подумать.

Я бесконечно люблю их обоих за то, что они закрывают глаза на мой единственный настоящий недостаток, на ложь, которую человек, зачавший меня, привил нашей семье: на надежду.

Надежду, которая заставляла меня верить, что за каждым углом всегда есть что-то лучшее. Проблема в том, что на наших полях не так уж много углов.