Думаю, в тот первый раз Мелек и сам едва держался, судя по его отвратительному настроению, от которого доставалось всем вокруг. Так что, технически, я оказала всем услугу, запрыгнув на его член. После этого он стал гораздо сговорчивее.

Я облизываю его губу.

— Надеюсь, это всё, что он сказал, потому что если ты не сможешь вылизывать мой клитор, я могу самовозгореться.

Это вызывает у него рык, от которого моя киска сжимается.

— Он сказал только, что секс с проникновением исключён.

— Отлично, а то мне совсем не хочется, чтобы ты расхаживал по дому злой как чёрт, как в прошлый раз.

Он придвигается невыносимо близко, вжимаясь торсом в меня, наши ноги переплетаются, и хрипло спрашивает:

— Ты замечаешь моё настроение?

С намёком на то, что, во-первых, у него вообще не бывает перепадов настроения, а во-вторых, что я обращаю на него внимание — о чём он и так прекрасно знает. Иначе как бы я могла его бесить, не зная, на какие кнопки давить?

— Солнце всходит и заходит в зависимости от твоего настроения.

Зря я это сказала. Он впивается пальцами мне в бока, начиная щекотать.

Я пытаюсь сдержаться, но не могу.

— Перестань. Мелек, прекрати, — выдавливаю я сквозь прерывистый смех.

— Ты знаешь, что моё настроение меняется только из-за тебя, так что я бы сказал, что солнце всходит и заходит вместе с тобой, жена.

Ублюдок. Конченый мудак. Моё сердце тает, и если бы я уже не лежала, то точно рухнула бы на пол.

— Ты не можешь говорить такие вещи. — Я с силой отталкиваю его в грудь.

Он накрывает мой рот своим, его умелый язык находит щёлочку между моими губами, дразнит и отстраняется. Моё сердце бешено колотится.

— Я говорю только то, что моё сердце хочет, чтобы ты услышала.

Серые глаза буравят мои, в его радужках мелькают и клубятся тёмные тени, пропитанные всем тем несказанным, что висит между нами. Я вижу в нём правду. Этот тупой пустотный мудак любит меня. Этот идиот влюбился в полукровку Хало, в дворняжку. Он не должен тратить на это дыхание. Он не должен…

Его губы приоткрываются навстречу моим, властно и собственнически. Я охотно принимаю всё, что он готов мне дать, без остатка.

Блядь.

То, как его руки сжимают моё тело — это одновременно и наказание, и сладость.

Я ненавижу это.

Я ненавижу это.

Я ненавижу это.

Я ненавижу его за то, что он заставляет меня чувствовать. За то, что сделал меня зависимой от него. И за то, что заставляет меня думать, будто это нечто большее, чем чистая, порочная похоть.

Дззз. Дззз.

Дззз, дззз.

Телефон Мелека вибрирует. Его рука исчезает с моей задницы и шарит по прикроватной тумбочке. У нас есть короткая передышка, прежде чем звонок возобновляется, и этот звук наконец-то разрывает нас. Мы оба отстраняемся друг от друга с разочарованным стоном.

— Я с тобой ещё не закончил, — говорит муж, быстро целует меня в лоб и выбирается из-под одеяла, чтобы ответить звонящему.

Я никогда раньше не пользовалась телефоном, но если это так же сложно, как компьютер в его кабинете, то мне это неинтересно. Дайте мне лучше книгу или пустите в сад в любой день.

Наблюдая за его широкой, рельефной удаляющейся спиной, за стояком, выпирающим под чёрными трусами, я пытаюсь забыть, кто он такой. Но это оказывается чертовски сложно, когда реальность маячит прямо перед глазами. Командир не утруждает себя приветствиями; он внимательно слушает, быстрым шагом направляясь к нашей гардеробной. Я откидываюсь на подушки и перекатываюсь на половину Санни. Дотронувшись до него, я прижимаюсь к его маленькому тельцу. Мой мальчик всегда спал крепко. Это явно не то, чему я научилась на полях молний.

Голос Мелека разрезает тишину.

— Сейчас? — резко переспрашивает он.

Мелек выходит из гардеробной в спальню с туфлями в руках, полностью одетый в свою чёрную рабочую одежду, с растрёпанными каштановыми волосами. У меня перехватывает дыхание.

— Да. Я еду, — отвечает он голосу на другом конце провода, затем сбрасывает звонок, садится на край нашей кровати и надевает обувь.

Я смотрю, как чёрная рубашка на пуговицах натягивается на его широкой спине, когда он наклоняется, чтобы натянуть кожаные ботинки. Он проводит рукой по своим густым волнистым волосам — первый признак недовольства после звонка. И это недовольство, подозреваю, как-то связано со мной.

Он встаёт, поворачивается к кровати и пристально смотрит на меня. В точку.

— У меня срочные дела с Советом.

Смотря на него в ответ без всякого выражения, я перебираю волосы Санни, изо всех сил стараясь казаться безразличной.

Видя меня насквозь, он подходит ближе и садится рядом с нашим сыном.

— Вам обоим сегодня нужно отдыхать. Я скажу Мии, чтобы она приносила вам еду в постель, и всё остальное, что вам понадобится.

Мы оба с минуту смотрим на спящего Санни, пока я не чувствую обжигающий взгляд мужа.

— Я серьёзно, Шторм. Оставайся в постели. — Мы так и не обсудили, с чего вдруг он начал называть меня Шторм.

Вытянувшись рядом со своим маленьким двойником, я накручиваю на палец волосы Санни.

— Да, папа. Мы останемся в постели.

Я вижу, как пульсируют вены на его шее. Гипнотический танец. Он склоняется над Санни, приблизив своё лицо вплотную к моему.

— Если я ещё раз узнаю, что ты ослушалась приказа, жена…

— Да-да, муж. Мне придётся расплачиваться сполна, — отвечаю я, мило улыбаясь ему. Я вью из него верёвки. Мы оба это знаем. Его наказания всегда доставляли мне удовольствие — в первые дни нашего брака боль была для меня даже более сильным источником наслаждения.

— Бляяядь.

Он отстраняется, выпрямляется во весь свой огромный рост, поправляет стояк в штанах и смотрит на меня. Я знаю, он хочет сказать что-то ещё. Но он этого не делает, предпочитая просто маниакально пожирать меня взглядом, запоминая нас, словно свою любимую картину. Я отвечаю ему тем же.

Запечатлев нас в памяти, он уходит. Ни слова. Ни вздоха.

Он снова командир.

***

Мы с Санни пытаемся найти себе занятие в главной спальне, но поскольку я чувствую себя более чем отлично, буквально готова лезть на стену от избытка энергии, а он снова превратился в свой обычный сияющий лучик света, после обеда мы прокрадываемся в его комнату, чтобы поиграть в конструктор и машинки.

В разгар особенно напряжённой игры, где машинки-людоеды сражаются с летающим горошком, Санни вдруг замирает, наклоняет голову, широко распахивает глаза и шепчет:

— Мама, тот зелёный дядя снова здесь.

От неожиданности я так резко оборачиваюсь, что сердце едва не выпрыгивает из груди.

— Печеньки, — ругаюсь я, прижимая руку к груди. Слава богу, что вырвалось только это. — В следующий раз предупреждай заранее.

Адам стоит, прислонившись к дверному косяку, и ухмыляется.

— И где же в этом веселье?

— Суть в том, что пугать беременную женщину — это совсем не весело, особенно если у неё начнутся преждевременные роды.

Его улыбка испаряется.

— Принято к сведению, — отвечает он. — А теперь уходим.

— Что? — переспрашиваю я, сбитая с толку его внезапной спешкой.

— Я сказал, что вернусь за тобой, и вот я здесь. Во плоти, чтобы отвезти тебя в желаемое место назначения.

Я не готова. Эта мысль обрушивается на меня кружащейся лавиной. Слишком рано. Поверить не могу, что забыла. Я, блядь, забыла, что моё время почти вышло. Проведя весь день в радости и безопасности своего дома, я забыла о плане побега из Хало. Блядь.

— Давай же, человек, у меня нет всего дня. Усыпляющий туман, который я распылил на вашу горничную и надзирателей снаружи, продержится всего час. Нам нужно быть далеко отсюда, когда они очнутся.

Схватившись за спинку кровати Санни, я поднимаюсь.

— Санни повредил руку, — глупо ляпаю я.

— Идти можешь, дитя? — Он обращается к моему сыну.

— Ага. Папа сказал, что это просто ушиб, и что я супер смелый.