Моя паранойя не могла разыграться в худшее время, потому что именно в этот момент, когда я запихиваю в рот профитроль, в моё поле зрения попадает фиолетовое тело. Вытянув шею, я спрашиваю так, чтобы услышал только Мелек:

— Это ведь фиолетовый фейри, верно?

Два надзирателя в чёрных костюмах с ног до головы грубо тащат закованного в цепи мужчину, который спотыкается босыми ногами; на нём нет ни лоскутка одежды. Ледяные голубые глаза затравленно бегают по комнате, но он достаточно спокоен, чтобы не доставлять проблем. Без сомнения, эти глаза были гораздо темнее до того, как они начали им питаться. Перед камином в гостиной ставят обеденный стул и велят худощавому, гибкому фейри сесть.

Удушающий шёпот раздаётся прямо над ухом:

— Да. А Мэри уже отвела Санни в его комнату.

Его слова проходят мимо меня; мой взгляд прикован к измождённой фигуре мужчины-фейри перед нами. Мужчины из Совета Хало собираются в круг со стаканами в руках, а их преданные жёны стоят рядом с ними. В последний раз я видела подобное на этом же мероприятии в прошлом году — на праздничной вечеринке лорда Белиала. Санни остался дома с Мэри, а Мелек настоял, чтобы я вышла в свет. Доказательство того, что я жива, поскольку жители Хало, вероятно, считали меня призраком — ведь я не появлялась за пределами нашего поместья уже несколько лет, за исключением тех редких вечеринок, на которых меня заставляли присутствовать.

— В этот праздничный сезон мы благословлены дарами нашего спасителя.

Блеск бронзового кинжала привлекает моё внимание. Жена лорда Асмодея, худая, как жердь, женщина со светлыми волосами и глазами навыкат, поднимает руку фейри, пока лорд произносит речь. Мой желудок сворачивается в тугой узел. Моя рука, покоившаяся в руке мужа, рефлекторно отдёргивается.

— Скоро мы начнём всё заново.

Лорд Асмодей берёт кинжал, находит выпуклый рубец на предплечье фиолетового фейри и делает глубокий надрез. Фигура на стуле едва дёргается, цепи на его руках и ногах тихо звенят, когда его руку передвигают так, чтобы струящийся перламутровый соленс стекал в стеклянный бокал.

Кровь из раны капает медленно, и я понимаю, что не могу оторвать взгляд от мужчины на стуле. Из-под линии роста волос выступают два маленьких рога. Спутанные белые волосы неровно обрезаны вокруг заострённых ушей. Откинувшись назад, он прикрывает глаза, его длинные ресницы касаются щёк, и он вздыхает.

Говорят, что со временем ко всему привыкаешь: к постоянному зрелищу, к назойливым мыслям и бурлящим эмоциям. В конце концов, это становится нормой. Я больше никогда не хочу видеть этот ритуал, потому что не хочу, чтобы он когда-либо стал для меня «нормой».

Это было и всегда будет варварством и дикостью. Я прекрасно знаю, как эти мужчины и женщины Хало назвали бы фейри — дикарём, — поэтому ирония не ускользает от меня, когда это единственное, что я вижу в них самих: они передают бокал по кругу, делая глоток за глотком, смакуя вкус существа, которое должно продлить им жизнь и красоту. Кучка дикарей. Мерцание оранжевого пламени лишь подчёркивает кричащую вульгарность их… уродства — отсутствия доброты в душе и помыслах. В людях Хало нет человечности, если их вообще можно назвать людьми. Человек? Что вообще теперь значит это слово?

Лица по-прежнему не имеют для меня никакого значения. Вместо этого всё, что я вижу — это один цвет: красный. Каждый из этих людей — воплощение всего, что я презираю, каждой несправедливости, которую намереваюсь исправить. По крайней мере, на этот раз они его не пытали. Хотя, полагаю, этот фейри зашёл слишком далеко, чтобы быть восприимчивым к ударам плетью. В конце концов они сдаются.

Я тоже.

Я исчезаю прежде, чем Мелек успевает задать вопрос о моём исчезновении. На мгновение я замедляю шаг, ожидая, что он последует за мной. Но он этого не делает. Я не знаю, пьёт ли Мелек. Я никогда раньше не видела этой мерцающей жидкости на его языке. То, что я её не видела, — моя постоянная ложь самой себе. Есть только одна причина, по которой он выглядит как мужчина в расцвете сил, а не как тот, кто перешагнул за середину жизни.

Если бы я посмотрела, это сделало бы меня соучастницей. Я едва могу уберечь собственного ребёнка от того, чтобы он не стал свидетелем происходящего в этом месте. Раньше Санни был слишком мал для подобных вещей. Но теперь он взрослеет. Я больше не смогу его защищать.

Моё время вышло, и я нахожусь на позднем сроке беременности. Отчаяние излучается из самых глубин моей души, словно живое, самостоятельное существо. Всякая надежда угасла. Если даже фейри не могут с ними справиться, то на что может надеяться какая-то свинья? На ватных ногах я добираюсь до туалета на первом этаже и прячусь там, пытаясь успокоить хриплое дыхание, чтобы на меня не набросилась паническая атака.

Стоя перед белой раковиной и овальным зеркалом, я опираюсь руками по обе стороны гладкого фарфора и смотрю в широко распахнутые, испуганные глаза — ярко-голубые. Серебристые крапинки прорезают их, словно говоря: посмотрите на меня, я из Хало. Моя бледная кожа светится под встроенными светильниками. Сколько бы я ни находилась на солнце, она никогда не загорит так, как у Мелека или даже у Никса. При мысли о брате на моём лбу пролегают морщины. Я давлю эту мысль в зародыше. Заталкиваю её как можно глубже. Ожерелье. Мне нужно найти его раньше, чем это сделают Мелек или Мэри. Если я буду думать о нём, даже ярость не поможет мне удержать равновесие. Вместо неё меня настигнет горе и проглотит целиком. А я и без того чувствую, как меня окутывает липкая печаль после этого ритуала. Целый год я позволяла боли затягивать меня на дно, пока не нашла утешение в использовании тела моего мужа.

Сверля взглядом тёмные круги под глазами, которые не в силах скрыть даже косметика Хало, я позволяю себе вспомнить тот момент, когда впервые увидела Мелека… Властный командир, готовый позволить своим надзирателям калечить и убивать фабричных фермеров. Может, он и не привязывал лично нас, серондов, к Иксам, но в моих глазах это мог бы сделать и он.

У той девчонки были стойкость, решимость и горе, выкованные из родовой ярости, пока ледяная вода реальности не погасила столь красноречиво пламя в её душе. В то время меня лишили всякого выбора. Моё наполовину пустотное наследие позаботилось об этом. Мелек должен был стать моим мужем. Мысленным взором я всё ещё могу в деталях увидеть куртку, которая была на нём надета, вплоть до пуговиц с выгравированными змеями. Помню, как смотрела на них и думала, что за странное создание. У нас на полях молний никогда не было змей. Считалось, что они вымерли. Я видела их только на эмблемах Хало и на собственном золотом обручальном кольце. Говорят, змея символизирует возрождение — вечность. Вечность кажется слишком уж долгим, блядь, сроком для того, чтобы ублюдки из Хало правили миром.

— Аргх. — Поднося кольцо к лицу, я пытаюсь его стянуть. Змея, кусающая собственный хвост, почти не поддаётся; мои пальцы опухли.

— Блядь, — стону я в тесном пространстве туалетной комнаты. Даже это физическое напоминание о нём я не могу снять.

Мне должно быть чертовски стыдно за то, что со мной произошло с тех пор, как я упала к его ногам.

Мелек был прав. Я продержалась ровно год, прежде чем сдалась ему. Сдалась этому. С момента нашей встречи у нас было множество словесных перепалок, и только одну тему он никогда не поддерживал — мою семью. Была Шторм, фермер молний. Теперь есть Алора, жена лорда-командира Хало. Единственное, что мне было позволено — это моё молчание, выкованное в одиноких слезах.

Я всегда думала, что он сломается первым. Мелек хотел меня не просто как статусную жену, которая была нужна ему, чтобы успокоить Совет. Он всегда задерживал взгляд на моём теле на секунду дольше положенного — словно в трансе. Это нервировало, давая мне время понаблюдать за ним в ответ. Так что я знала, что он вожделеет меня. В конце концов, разве не все мужчины хотят одного и того же? Однако, переступив порог нашего дома, мой командир закрылся в себе.