Дверь открывается, и в комнате раздаётся резкий вздох.

— Сэр? — спрашивает Мэри.

Не желая отворачиваться от Мелека, я не вижу лица нашей экономки, пока нож для масла упирается в центр его груди, прямо под сердцем.

Кадык командира дёргается вверх-вниз.

— Мы уже почти закончили, Мэри. — Он отсылает её.

— О. Я… Хорошо. — Дверь захлопывается, и её шаги удаляются.

— Я никогда не признаюсь, что хочу тебя. — Я нажимаю на нож сильнее, распарывая его рубашку. Он и глазом не моргает, когда инородный предмет впивается в чёрную ткань.

— Я бы хотела посмотреть, что нужно сделать, чтобы лорд-командир армии Хало сорвался. — Он заставил меня чувствовать себя чужой в собственном теле. Заставить его почувствовать то же самое — это меньшее, что я могу сделать.

Его челюсть расслабляется, и воздух с шумом вырывается из ноздрей. — Жена, ты понятия не имеешь, кто я такой. — По моему телу пробегает дрожь, когда рука Мелека накрывает мою — ту, в которой нож — и с такой силой вдавливает его в свою плоть, что я чувствую, как она поддаётся.

Этот ублюдок ударил себя моим ножом для масла!

Мой взгляд мечется от его лица к нашим сплетённым рукам, и дыхание становится прерывистым.

— Посмотри на меня. СЕЙЧАС ЖЕ.

По его команде я замираю. По мере того как он давит, нож проскальзывает глубже. Он наклоняет голову так, чтобы коснуться моего уха. — Ты недооцениваешь моё терпение, жена. Я бы ждал тебя целую вечность.

Это выводит меня из оцепенения. Я отступаю назад, разжимая пальцы. Нож падает из наших рук, соленс срывается с кончика лезвия, оставляя брызги на белой хлопковой скатерти, и с лязгом падает на пол.

Подняв глаза, я нахожу на лице своего мужа то, чего никогда прежде не видела: первобытную необузданность.

И я бегу…

Закончив на унитазе, я протягиваю ему палочку, и мы вместе ждём в тишине. Я беру свой халат, а когда возвращаюсь, то вижу, как он смотрит на столешницу в ванной, где лежит тест. Я пристраиваюсь рядом с ним, решив смотреть на него, а не на палочку, результаты которой мне и так известны.

— Ты сегодня не брился? — Мои пальцы, перебирая старые шрамы, касаются жёсткой щетины на его лице. Он знает, что это воздействует на мои бёдра, когда он трётся о них своими колючими щеками прямо перед тем, как…

Стоп.

— Не было времени. Я проснулся поздно.

Мои брови взлетают вверх.

— Ты проснулся поздно? — На моём лице написано явное недоверие, и он проводит пальцем вниз по вырезу моего халата, позволяя ему распахнуться и обнажить мою левую грудь.

— Я засиделся допоздна, преподавая манеры одному из подчинённых. — Он ласкает мою грудь.

Я отказываюсь таять от его слов и манипуляций, и произношу: «Время вышло», как только слышу сигнал будильника на его телефоне.

Глядя на меня на секунду дольше, чем необходимо, Мелек отрывается от изучения изгибов моего тела и тянется за палочкой. Не говоря ни слова, он изучает результаты, потирает подбородок рукой и, наконец, обдумывает наше затруднительное положение. Мой ужас. И его мечту.

— Сегодня днём я пришлю к тебе врача.

Это седьмая жизнеспособная беременность после Санни. До него, в первые пять лет нашего брака, мне удавалось забеременеть трижды, и каждый раз я не могла выносить плод дольше первых трёх месяцев. Пока Санни не задержался на пять, шесть, семь, а затем и на восемь месяцев.

А потом были роды, и это было то ещё испытание. Это был единственный раз, когда я видела Мелека растерянным. Я потеряла много соленса, Санни родился раньше срока, и мы были дома. Мелек, по сути, организовал доставку родильной палаты прямо к нам домой через несколько минут после того, как я потеряла сознание. По крайней мере, так мне рассказала Мэри. Последнее, что я помню — это как он всадил иглу мне в руку.

Оказывается, разъярённый командир Хало способен свернуть горы за короткий промежуток времени, в том числе и спасти жизнь своей жене. У него, конечно, уже был некоторый опыт после первого раза. Хотя, если спросить кого-нибудь в этом доме о его первой жене, они ответят так, словно её никогда и не существовало.

Я поправляю халат, когда он собирается уходить. Взглянув на тест на беременность, я не вижу ничего нового — ничего такого, о чём бы я уже не догадалась. Мои симптомы всегда были очень стабильными. Нескончаемо чувствительные соски, тошнота от запаха яиц или мяса и усталость, из-за которой мне приходится бороться с сонливостью каждый день после обеда.

Мэри всё поняла сразу же, когда я помчалась в туалет, как только она поставила передо мной тарелку с яичницей и тостами. Она не сказала ни слова. С тех пор она кормит меня кашей.

После ухода Мелека я слышу топот ножек, шлёпающих по ковру в нашу ванную.

— Доброе утро, мама, — говорит Санни, сияя, как солнышко, когда врывается в эту стерильную комнату.

— Доброе утро, малыш. — Я беру его на руки, вдыхая его медовый, неповторимый запах Санни. — Папа уже пожелал тебе доброго утра?

Непременно каждое утро Мелек проводит добрый час, играя с Санни в его комнате. Это часть его рутины. Точно так же, как вдалбливать в меня покорность каждую ночь — это часть его рутины. И тренировать надзирателей, хотя, как члену Совета, ему это не по статусу.

— Папа сказал, что опаздывает и не может поиграть. — Я отстраняюсь, видя, как его маленький ротик печально изгибается вниз. Но вскоре на его лице появляется озорная улыбка, и он произносит: — Он сказал, что у меня есть важная работа, пока его нет.

— О, правда? — спрашиваю я.

— Да. Он сказал, что сегодня я должен заботиться о тебе, потому что ты плохо себя чувствуешь.

Мне почти хочется расхохотаться от этих двойных стандартов. Прошлой ночью его отец не был со мной особо нежен.

Я опускаюсь перед ним на корточки.

— Я немного устала, но знаешь, что бы мне очень помогло?

— Что? — Он выглядит так, словно вот-вот лопнет от нетерпения, его рвение просто очаровательно.

Я надеюсь, он не растеряет свою эмпатию, но если у Мелека будет хоть какое-то право голоса — а у него оно единственное, — Санни отправится в Академию в семь лет. Это военная школа с промыванием мозгов для мужского населения Хало. Я могу только представить, во что он превратится, когда они заполучат его в свои когти. Это даёт мне всего один год, чтобы вытащить нас из этой передряги. Ни один мой сын не вступит в армию, чтобы убивать и устраивать бойни.

В своё время в Хало активно пичкали нас на фабриках всевозможной пропагандой. Но жизнь в фермерской общине не мешала нам слышать правдивые шепотки о фейри и о том, что именно они были исконными обитателями этих земель. И что они вернулись, чтобы спасти её от жестокости людей-хранителей. Я не позволю своему сыну участвовать в войне, в которой нет никакого смысла.

— Как насчёт того, чтобы, когда ты увидишь, что я начинаю зевать после обеда, ты пришёл полежать со мной в своей спальне? Это бы мне очень помогло.

Санни радостно подпрыгивает на месте, заявляя:

— Я могу это сделать, мама. Я обниму тебя таааааааак крепко.

— Как крепко? — спрашиваю я, протягивая к нему руки.

— Вот так. — Он набрасывается на меня, обхватывает за талию и сильно сжимает.

— Твои объятия — мои самые любимые. Жду не дождусь.

***

В этот вечер Мелек успел лишь к концу ужина. Санни в восторге. Он обожает докучать папе расспросами о работе, и Мелек никогда не устаёт отвечать на его вопросы. Жаль только, что на меня у него никогда не хватает терпения. Шторм — заноза в заднице Мелека.

Уложив Санни спать, я иду по коридору второго этажа, ориентируясь на полоску света, и нахожу Мелека в его кабинете, работающим за компьютером. Я редко сюда захожу. Дверь всегда заперта, когда его нет дома, и обычно вход сюда закрыт для посторонних глаз.

Но поскольку сейчас дверь распахнута настежь, я воспринимаю это как приглашение войти. Книжные полки от пола до потолка обрамляют стены, а у окна в глубине комнаты, выходящего в сад, стоит длинный стол из орехового дерева с двумя креслами, обитыми чёрным бархатом. Эти полки напоминают мне о нашей первой встрече в его городском офисе, который был куда более безжизненным по сравнению с домашним, отделанным тёмным деревом. Деревянная отделка — моя любимая деталь во всём этом доме. Монохромная серость никогда не была той цветовой гаммой, которую я могла бы полюбить.