Неизвестность убивает меня. Но в то же время я не хочу знать, потому что они оба страдали. На фабриках страдают все, и я должна находить утешение в том, что ни один из них больше не страдает.

Атмосфера меняется, вслед за чем матрас глубоко прогибается. После нашего первого раунда прошлой ночью Мелек отвёл меня в душ для второго и третьего, а затем наконец уложил в кровать, когда я едва могла держать глаза открытыми. Серьёзно, я не понимаю, откуда у него столько выносливости, но, с другой стороны, он-то не беременный.

— Алора. — Его голос окутывает меня обжигающим жаром, от которого мне совершенно не хочется освобождаться этим утром.

Мои мышцы ноют от перенапряжения. Всё, чего я хочу — это отдых. Мне нужно, чтобы сны отступили хотя бы на одну ночь. Всего на одну. Думаю, я это заслужила. Мои веки трепещут и закрываются, я зарываюсь глубже в подушку, надеясь, что, может быть, в этот раз…

— Алора, просыпайся, или я сам тебя разбужу.

— Аргх, — ворчу я, барахтаясь в одеялах, словно поражённая током от его дерзкого тона.

Этот мужчина действительно видит ту сторону меня, которую не видел никто. Страшно подумать, что он решил оставить меня при себе.

— Остынь, старик, — бормочу я в край подушки, чтобы звук получился приглушённым.

Он всё равно улавливает мою дерзость, откидывает одеяло и с громким шлепком бьёт меня по голой заднице. Окончательно проснувшись, я перекатываюсь, чтобы посмотреть в лицо этой одетой занозе в моей заднице, и закипаю.

— Что вам нужно, лорд-командир?

Поскольку всё моё тело выставлено напоказ, Мелек с жадностью окидывает меня взглядом, поправляя свой член и качая головой.

— У тебя в этом месяце не было месячных. Сделай тест на беременность.

Точно. Помешанный на контроле маньяк, конечно же, знает, когда у меня месячные. До Санни они были крайне нерегулярными. После него они стали приходить каждый месяц, как по часам. Сев на кровати, я выхватываю тест на беременность из его пальцев. Ему нравится держать несколько штук под рукой, чтобы сделать мне сюрприз. В его понимании это верх романтики.

— Ладно.

И вот опять. Я веду себя рядом с ним как подросток, находящийся под властью гормонов, а не как тридцатиоднолетняя женщина, которой я являюсь.

Я тащу свою голую задницу в отделанную чёрным мрамором ванную комнату, где есть двойная раковина, джакузи и душ с двумя насадками. Возвышающаяся фигура Мелека следует за мной. В этот момент я благодарна за встроенный климат-контроль в нашем доме, благодаря которому я не отмораживаю себе сиськи, бесцеремонно плюхаясь на унитаз и подставляя под себя палочку.

Этого бы никогда не случилось, будь я на фабрике. Никакого климат-контроля. Никаких палочек для беременных. Никаких, блядь, унитазов.

Ненавижу это признавать, но отчасти причина, по которой я так долго оставалась в этих четырёх стенах, в окружении врагов, заключается в том, что я никогда не понимала, чего лишена, пока не получила это. И, чёрт возьми, Мелек дал мне всё. Он открыл мне мир, о котором я в девятнадцать лет могла только мечтать. Как бы упряма я ни была, я наслаждалась новой одеждой, холодной питьевой водой, полноценным трёхразовым питанием и возможностью принимать душ, когда мне заблагорассудится.

И климат-контролем.

Вздохнув, я опускаю подбородок на свободную руку. Я действительно познала лучшее и худшее, что может предложить жизнь.

Мелек стоически наблюдает за мной, скрестив руки на груди; его волосы всё ещё влажные, капли падают на рубашку, он готов к очередному дню управления отбросами земли. Я уже оставила попытки просить его выйти. Это длится больше десяти лет. Он должен смотреть, как я писаю на палочку. Только так он может быть уверен.

Мы вступаем в религиозное столкновение разумов. Его серый взгляд — жёсткий и непроницаемый. И я — постоянно бурлящая печь, готовая взорваться в любую секунду, когда он рядом. Встречаясь с ним взглядом, я вспоминаю наш первый раз…

— Я же сказал тебе, что не притронусь к тебе, пока ты сама не попросишь.

Желваки на его шее пульсируют. Он наблюдает за мной через длинный обеденный стол, оценивая свою цель. Нас разделяют три сужающиеся кверху свечи, мерцающие в нашем диссонансе. Наши совместные ужины становились всё более напряжёнными с тех пор, как он решил расхаживать голышом по нашей спальне — исключительно в нашей спальне. Мэри бы хватил удар, знай она, какое хозяйство он прячет под этими штанами. Моё сердце уже было непоправимо разбито, поэтому этот вызов интриговал меня.

Поначалу он был безразличен к моему присутствию. Мелек спал на своей половине кровати. Одевался только в ванной и давал мне пространство — так много пространства, что мы едва обменивались парой слов, пока однажды вечером он не нашёл меня рыдающей на полу в душе.

Именно эти моменты затмевающей душу скорби по маме и Никсу физически сблизили его со мной. Услышав моё отчаяние из других комнат, он приходил, молча подхватывал меня на руки и, баюкая, возвращался в свой домашний кабинет, садясь в кресло и оставляя меня сидеть у него на коленях, пока он работал. Сама мысль о том, что ему было не всё равно, что он хотел утешить меня — даже если мы никогда об этом не говорили — оборвала какую-то непокорную струну внутри меня, и вскоре моя депрессия сменилась потребностью быть поглощённой им — моим врагом.

И я никогда не задумывалась о последствиях. Я хотела перестать чувствовать себя в свободном падении. Я хотела перестать быть Шторм и, к моему величайшему отвращению, решила, что стать Алорой — это мой выход.

Так что, немного посопротивлявшись, я сдалась своему мужу.

Но я по-прежнему упряма. Ничто этого не изменило, и я определённо не собираюсь его об этом просить.

Вытащив руку из-под платья, я поднимаю влажные пальцы так, чтобы он их видел.

— Достаточно ли этого для приглашения?

Мужчина практически вибрирует, его глаза темнеют от голода, и жаждет он отнюдь не свой ужин. Ноздри Мелека раздуваются, он отодвигает стул, и тот со скрипом царапает половицы. Он хочет этого. Меня пронизывает пьянящий трепет от осознания того, что я способна влиять на командира, к которому невозможно подступиться. Это опьяняет. Пугает. Поднявшись, он впивается в меня взглядом, опираясь обеими широкими ладонями на край стола. Звенят столовые приборы от того, как сильно он сжимает столешницу, от дрожи скрипит дерево — реликвия минувших времён.

— НЕТ.

Вспышку желания невозможно не заметить. Ему это необходимо. И я знаю, что он больше ни с кем не трахается, потому что каждую ночь он дрочит в душе, оставляя дверь открытой, чтобы я могла слышать. Он также стал проводить всё больше и больше времени дома, вместо того чтобы ездить в сам город.

Я так и знала. Мелек в отчаянии. Иначе и быть не может.

И вот наконец-то я сдаюсь, а он говорит «нет».

Ни хуя подобного.

Взяв со своей тарелки нож для масла, я уверенным шагом направляюсь к мужу. Когда я подхожу ближе, подол моего платья резко опускается на место. Его пронзительный взгляд пожирает меня целиком. И я проклята, видя его таким взъерошенным, мою влажную и изнывающую киску, его тёмно-каштановые волосы, растрёпанные от того, что он постоянно запускал в них руки, пока смотрел, как я погружаю пальцы в свой жар прямо за обеденным столом.

Я поднимаю перед ним тупой нож. Урона он не нанесёт, но намёк будет понят.

— Алора, — рычит он себе под нос.

Я приставляю кончик ножа к его паху и веду им вверх по его животу, останавливаясь на рёбрах. Если бы только на нём не было его рабочей одежды. Твёрдые мышцы под ней — куда более привлекательное зрелище.

— А что, если я не хочу это произносить? Что, если я хочу, чтобы ты взял это сам?

— НЕТ. — Стол хрустит. Я вздрагиваю от этого звука.

Но, никогда не привыкшая отступать, я прижимаюсь телом к его боку.