Возможно, именно поэтому меня всегда так тянуло в Земли Фейри, где одни только цвета — уже праздник для чувств.

Чувствуя себя воровкой в собственном доме, я бесшумно ступаю босыми ногами по плюшевому ковру, огибаю стол и останавливаюсь рядом с мужем. Его рубашка расстёгнута, обнажая загорелую, мужественную грудь. Свет настольной лампы подчёркивает его точёные скулы. То, насколько притягательно он выглядит для Пустого, просто нечестно. Ни один из надзирателей, когда-либо посещавших фабрику молний, даже близко не был похож на командира Мелека.

Запрыгнув на стол, я усаживаюсь на свободное место рядом с ним.

Мозолистая ладонь скользит вверх по моей ноге, ложась на бедро и сжимая его под моим белым платьем миди.

— Нам нужно обсудить то, что сказал врач.

Воздух в комнате внезапно исчезает, и я задыхаюсь.

Как этот мужчина может одним лишь прикосновением подчинять себе моё подсознание?

Пока Санни отвлекала Мэри, врачу была предоставлена краткая возможность осмотреть меня. Он не сказал мне, что думает. Стандартная процедура. Вся информация будет передана моему мужу. Вот что значит быть женой Пустого. Ты — очередной предмет потребления.

Я отодвигаюсь чуть дальше на столе, болтая ногами.

— Хорошо. Я вся во внимании.

Он слегка отодвигается в кресле вместе со мной, его большой палец вычерчивает одурманивающий круг на моей коже; сквозь ткань платья отчётливо проступает вмятина там, где его большая рука властно сжимает мою ногу.

— С этой беременностью будут связаны определённые риски.

Я отмахиваюсь.

— Да, и… — Он констатирует очевидное — то, что врач говорил нам каждый раз, когда я беременела после Санни.

Хотя, стоит добавить, это не мешало Мелеку заделывать мне детей, а мне — умолять его об этом.

Он продолжает сыпать фактами, оценивающе оглядывая меня.

— Срок около шести недель. Существует вероятность кровотечения на любом этапе, или же преждевременных родов, как это было во время твоей прошлой беременности.

Мой взгляд почти стекленеет. В эти дни горе бьёт по-другому. Оно стало такой константой, что я почти не замечаю разрушений, которые оно причиняет. Так и подмывает сказать: «Если она вообще сохранится». Но я снова прикусываю язык.

Заметив прилипший к моему платью листик, Мелек на мгновение замирает, снимает его и бросает в корзину, а затем пододвигает своё кресло ближе ко мне.

— Ты вообще слушаешь, что я говорю? — спрашивает мой муж, беря меня за руку и крепко сжимая её в своей.

Кресло скрипит, когда он нависает надо мной.

— Посмотри на меня, жена.

Я даю выход накопившемуся недовольству, прежде чем слегка наклонить подбородок, ожидая, что остальное он сделает сам. И я не разочарована. Свободной рукой он приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть ему в лицо.

— Ты будешь слушать.

— Да. Сэр. — Я чеканю каждое слово по отдельности.

Его губы подёргиваются. Моё лоно спазмируется просто так, из ниоткуда.

— Хорошо. В качестве превентивной меры, чтобы избежать будущих проблем, врач порекомендовал постельный режим. — Я морщусь от того, как он подбирает слова. Он продолжает: — И я вынужден согласиться, потому что, похоже, то, что мы делаем, не работает.

Да ну нахуй. Он что, собирается убрать из нашего меню злой секс из ненависти? Я настораживаюсь, и моё сердце падает.

— Ты будешь соблюдать строгую диету. Мэри приготовит новые лекарства, которые тебе нужно будет принимать ежедневно. — Я киваю. Да хер там плавал, если он думает, что я снова буду пить эти ужасные таблетки. С Санни меня от них только рвало. — Тебе разрешается выполнять только лёгкую работу в саду, и ты не должна поднимать Илая.

Мой лоб прорезают морщины. На еду мне плевать с высокой колокольни. Я ем, чтобы выжить. Этому меня научили годы взросления на фабрике. Еда ради удовольствия никогда не была мне свойственна. Что касается его остальных требований — я мысленно выброшу их в грёбаное окно.

Благословите его приторно-милые хлопковые носочки. Он забыл про инцидент с ножом. Или жаждет повторения на бис. В конце концов, он мазохист.

Его большой палец разглаживает прямую линию у меня на лбу. Я хмурюсь ещё сильнее.

— Боги, женщина, он слишком взрослый, чтобы ты катала его на спине и тискала, как младенца.

— Я… — Рука Мелека ложится мне на рот, останавливая меня; он уже предвидит, что я собираюсь сказать.

— Если Илай захочет покататься на спине или поиграть в любые другие ваши дурацкие игры, где он летает по воздуху, напомни ему, что в эти игры он должен играть со мной. Завтра утром я сам ему об этом скажу.

Я снова пытаюсь заговорить, но его рука по-прежнему крепко закрывает мне рот. Мои губы утыкаются в тёплую, огрубевшую ладонь.

— Хм-м, а тебе это очень идёт, жена. Надо было купить тебе намордник ещё много лет назад.

Только через мой труп, — огрызается моя ярость.

Я резко дёргаю головой, и его рука падает с моих губ.

— А как же твои ночные сеансы пыток?

Мелек откидывается на спинку кресла, забрасывает ботинки на противоположный край стола и потирает подбородок, задумчиво глядя на меня.

— Наш добрый доктор сказал мне, что секс — это здоровая часть беременности.

Мои глаза закатываются так далеко, что я вижу собственный затылок.

— Очевидно, он ничего не слышал о твоём виде секса. О том, где ты трахаешь женщину до беспамятства, а на следующий день у неё болит всё тело.

— Ты что, только что закатила глаза, жена? — Разумеется, именно закатывание глаз выводит его из себя. Его ботинки с грохотом опускаются на пол. — На колени ко мне.

Это суровый приказ. Из тех, которым я с готовностью подчиняюсь.

Это я назвала Мелека мазохистом? Может, мазохистка здесь я. Проклятье.

Соскользнув со стола, я оценивающе смотрю на него в кресле, такого сокрушительно властного в своей стати. Если бы здесь была не я, то кто? Я нахожу самый глубокий шрам на своей ладони и обвожу его края пальцем.

Он ждёт, когда я перегнусь через его колени, задрав задницу вверх.

У нас обоих вырывается дружный вздох. Напряжение этого дня, этих новостей. Мне нужен побег, и он это знает.

Без лишних предисловий Мелек берёт то, что принадлежит ему — меня, — укладывая меня к себе на колени, задирая моё платье и стягивая трусики.

— Как я уже говорил до того, как меня так грубо прервали, — он потирает мою пухлую ягодицу, прежде чем звонко шлёпнуть по ней. Я стискиваю зубы, и мои ноги дёргаются. — Доктор сказал, что лучше не перенапрягаться и избегать любой жёсткости.

Буквально «жёсткость» и «перенапряжение» — это вторые имена Мелека, так что это будет для него в новинку.

Ещё один громкий шлепок разносится по комнате. Боль пронзает мою разгорячённую кожу, языками пламени слизывая нервные окончания в паху.

Я сжимаюсь и изо всех сил стараюсь лежать неподвижно, не давая Мелеку понять, как он на меня действует.

Шлепок, шлепок, шлепок. Удары сыплются один за другим, ломая меня ещё до того, как я успеваю перевести дух.

— Мелек, — вскрикиваю я, всхлипывая от этого восхитительного мучения.

Обмякнув у него на коленях, я закрываю глаза, когда его ладонь нежно ложится на пылающий пожар, охвативший мою нижнюю половину.

Спустя пару минут он наконец произносит: «Встань». Его угрожающий вибрирующий тембр пробирает меня до костей и отдаётся в клиторе. Мне требуется мгновение, чтобы найти опору под ногами; платье спадает вниз, скрывая мою обнажённую задницу.

— А теперь будь хорошей женой и ложись голой на нашу кровать. Подожди меня, и я покажу тебе, насколько нежным я могу быть. — С исказившимся лицом я снова поворачиваюсь к нему спиной.

Я его ненавижу, напоминаю я себе.

Не уступая ему ни пяди, я пулей вылетаю из кабинета и с громким стуком захлопываю за собой дверь нашей спальни; от прикосновений его опасных рук моё лоно сочится влагой. После моего наказания гнев только разгорается с новой силой.