Я приподнимаю брови. Вот это страсть. Молодцы.

Коридор тянется вперед, как взлетная полоса, и до моего номера в самом конце идти целую вечность. Я переступаю через поле боя из одежды, обуви и косметики — мои чемоданы, очевидно, взорвались. Где-то под этим завалом прячется маленький клатч.

Наконец нахожу его под грудой белья и тут же отправляю Нико короткое сообщение.

Он уже вернулся?

Обратный путь к лифту кажется еще длиннее. Я снова смотрю на ту шумную дверь — теперь тихо. Желаю им всего лучшего и надеюсь, что у них все получилось как надо. Сегодня ведь праздник любви.

Я нажимаю кнопку лифта. Двери плавно открываются.

За спиной раздается тихий скрип — открывается еще одна дверь.

Я оборачиваюсь.

И моя ухмылка мгновенно гаснет.

Нико

В номере пахнет лаком для волос, дезодорантом, духами и легкой паникой.

Я сижу в углу в смокинге, который стоит дороже моей месячной аренды, держу бокал шампанского, которого мне совсем не хочется, и слушаю, как шаферы спорят, нужен ли жениху нагрудный платок. В целом это не так уж важно, учитывая, что Том отсутствует уже столько времени, что я стараюсь об этом не задумываться.

Зато Мэй выглядит хорошо. Или, по крайней мере, отлично делает вид. Она в центре комнаты, пьет воду через трубочку и терпеливо принимает последние штрихи от визажистки. Она буквально сияет. Кажется, ей на ключицы нанесли что-то блестящее.

— Эй, Нико, — говорит один из самых надоедливых шаферов, Кайл, толкая меня локтем. — Ты же у нас по науке, да?

Я настороженно киваю. Чувствую, что назревает идиотский вопрос.

— А какой… ну… уровень кислотности у шампанского?

Вот оно.

— Низкий, — отвечаю я. — Где-то два или три.

— Черт, — говорит он так, будто это ему о чем-то говорит.

— Шампанское кислое, — поясняю я, потому что он смотрит на меня так, будто я сообщил нечто судьбоносное.

— А-а-а, — тянет он, будто теперь все стало ясно.

Есть странное утешение в том, чтобы находиться посреди хаоса, который не имеет ко мне отношения. По крайней мере, сейчас.

Я делаю еще глоток шампанского и смотрю на толпу подружек невесты в пастельных платьях, которые поправляют бретельки и шпильки. Все гудит от суеты. Один я стою неподвижно — потому что мыслями я не здесь.

Я думаю об Энни.

Энни в шелковом платье подружки невесты и на каблуках, с убранными волосами, розовыми губами и дымчатыми глазами. Энни, похожая на безупречную, ухоженную женщину. Это сразу выбило у меня почву из-под ног. Она выглядела невероятно. Настолько чертовски красиво, что у меня пропали слова.

Но… не знаю. Она при этом была не совсем Энни. По крайней мере, до того момента, как она завизжала, как дворовая кошка, и оттолкнула Иззи Флорес от меня метра на три. И это, пожалуй, самый романтичный поступок, который для меня когда-либо совершали.

Я люблю ее без макияжа, с растрепанными волосами. В майках, обрезанных шортах и моей старой, заношенной толстовке, которой лет двенадцать и которая доходит ей до бедер. Когда она босиком на моей кухне.

Эта ее идеальная неидеальность заставляет меня о многом думать. Я до сих пор не могу прийти в себя после того, как она ушла от меня прошлой ночью.

Я все это прокручиваю в голове, когда дверь с грохотом распахивается.

Энни влетает в комнату.

Я сразу двигаюсь к ней, меня тянет к ней, но я замечаю выражение ее лица. Она выглядит так, будто вот-вот расплачется. Ее взгляд мечется по комнате, что-то ищет. И я с внезапным холодком понимаю, что она ищет не меня.

— Мэй, — выдыхает она.

Энни

Двери лифта сдвигаются, и я жму кнопку номера для невесты. Я сжимаю свой дурацкий расшитый бисером клатч, потею под платьем и изо всех сил стараюсь не разрыдаться и не заорать. Мне нужно добраться до Мэй, а потом я разнесу этого ублюдка в клочья.

Но как только лифт дергается, ухоженная рука удерживает двери.

— Подождите, — весело щебечет Элоди с мерзкой самодовольной улыбкой и входит внутрь с показной невинностью.

Том идет следом, поправляя запонки, будто направляется на совещание, а не на чертов судный день.

Сначала скажи Мэй, а потом можешь ему врезать, говорю я себе. Ничто не должно помешать тебе добраться до Мэй.

— Вот уж совпадение, — тянет эта дрянь. — Мы все поднимаемся одновременно. Как мило, правда?

Я не отвечаю и сосредотачиваюсь на медленном дыхании, пытаясь успокоиться, но меня трясет, как осиновый лист.

Зато отвечает Том.

— И какой у тебя план, Энни? — его голос холодный. — Побежишь рыдать к Мэй? Устроишь грандиозную сцену?

У меня сводит челюсть.

— Она тебе не поверит, — говорит он, делая шаг ближе и вторгаясь в мое пространство своей самодовольной рожей и запахом одеколона. Лифт наполняется страхом. Страхом, что Том прав, и Мэй мне не поверит.

Я прямо вижу это — как у нее каменеет лицо, как голос становится тихим. Она будет разбита и скажет, что я все неправильно поняла, что этого не может быть, он бы никогда.

Но даже когда страх сжимает грудь, я знаю правду: это не имеет значения.

Не мне решать, что сделает Мэй. Никогда не было. Ни в детстве. Ни в школе. Ни сейчас. Неважно, расстроится ли она.

Я не для того пришла, чтобы ее спасать. Я пришла сказать правду. И на этот раз решать будет она.

Я резко поворачиваюсь к нему.

— Пошел ты, Том.

Лифт звякает.

Я выхожу в идеально устланный ковром коридор, пахнущий розами и полиролью для мебели. Каблуки звучат слишком громко даже на ковре. Сердце колотится в ушах — глухое цоканье и гул надвигающейся катастрофы. Желудок скручен узлом, во рту пересохло. Я едва слышу, как за спиной закрывается лифт.

Том и Элоди идут в двух шагах позади.

— Тебе не обязательно это делать, — говорит Том тихо и угрожающе, тем самым шепотом, который будто хочет ударить. — Ты испортишь ей свадьбу. Снова все сведешь к шоу имени Энни.

Я резко разворачиваюсь.

— Пошел ты, Том. Никакой свадьбы не будет.

Он фыркает, весь из зубов и высокомерия.

— Думаешь, она тебе поверит? Думаешь, хоть кто-то поверит?

Я не отвечаю и отворачиваюсь, пока не совершила преступление.

Внутри номера я смутно замечаю остальное — белый шифон и пудровые цветы, лак для волос и шампанское, девочки с цветами кружатся в блестящих туфельках, кто-то поправляет Мэй фату, Ванесса подкрашивает губы, дружки жениха, наполовину пустые блюда с фруктами, — но все это происходит вне туннеля, а туннель ведет меня прямо к Мэй.

Я зову ее, но она оборачивается раньше, чем я успеваю заговорить.

Наши взгляды встречаются, и в ее лице что-то мгновенно меняется. Тревога и страх. Сестринский радар. Она ставит букет и делает шаг вперед.

— Энни?

Я качаю головой, подзывая ее. Адреналин несет меня через комнату.

— Подойди. Пожалуйста.

Она быстро подходит, ее каблуки тихо шуршат по ковру. Я тяну ее в дальний угол у балконных дверей, подальше от остальных.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — шепчу я, слова застревают в горле. — Я только что видела Тома и Элоди.

Она замирает.

— Что? — ее голос тонкий.

— Вместе. Они вышли из комнаты. Я слышала, как они трахались, прижавшись к двери, Мэй.

Ее губы приоткрываются. Звука нет.

Дверь номера с грохотом распахивается.

— Что за хрень здесь происходит? — громко говорит Том, входя следом за нами. — Мэй, малышка, не слушай ее…

У меня темнеет в глазах, и я окончательно слетаю с катушек.

— Не смей называть ее «малышка», ты, чертов кусок дерьма.

— О чем ты вообще несешь? — скалится он. — Ты все выдумываешь, потому что ты жалкая, вечно жаждущая внимания стерва.

По комнате прокатываются вздохи. Иззи встает рядом с нами. Элоди мнется у двери, лицо красное. Люди поднимаются со своих мест. Кто-то шепчет что-то дружке жениха. Кто-то опрокидывает бокал шампанского. Маленькая девочка с цветами начинает плакать. Нико двигается к Тому так, будто собирается свернуть ему шею. И правильно.