Энни на заднем сиденье машины.

Энни у дерева.

Энни, наклонившаяся над кухонной стойкой.

Энни, сидящая на кухонной стойке.

Ладно, ладно, с фантазией про Энни в бассейне я слегка разошелся, потому что там пришлось наплевать на законы химии. Вода, как ни крути, смывает естественную смазку, растворяя слизь и липиды, из-за чего все становится суше и жестче. К тому же, в отличие от масел или силиконовых смазок, у нее нет нужной вязкости, чтобы снижать трение. То, что должно быть гладким движением, превращается в борьбу. Так что, может, в этой фантазии мы были не в бассейне с водой, а в бассейне со смазкой.

А сейчас у меня новая картинка — я знаю, что под моей толстовкой на Энни, скорее всего, ничего нет. И она не перестает смотреть на меня, на все мое тело.

Сегодня она будто светится. Глаза живые, тело напряжено, но в хорошем смысле, словно она сдерживает что-то, готовое вот-вот вырваться наружу. Совсем не так, как она выходила из машины вчера — тогда в ней была досада с примесью сожаления. Тогда она тоже что-то сдерживала, но другое. Хотя, может, это я себе напридумывал.

Как бы там ни было, хорошо это или плохо, я просто хочу увидеть, как она отпускает себя. Доверяет себе, а не прячется за Сестрой Энни, как за странным спасательным кругом воздержания. Доверяет мне. Потому что я, черт возьми, ее удержу.

И я больше к ней не прикоснусь, пока она сама не отдастся.

Она уже немного показывала это. В кампусе Дьюка. В ресторане вчера. Когда мы танцевали прошлой ночью. Черт, да, прошлой ночью. Она показала мне, как отпускает себя. И это было чертовски красиво.

Поэтому сегодня я решил открыться еще сильнее. Стать уязвимым, доверить ей что-то важное. Я отдам ей последнее, что у меня есть только для себя. Хватит с ней играть. И она может размазать меня по стенке — ничего. За последние дни ее беспощадные подколы из почти злых стали… веселыми. Дразнящими, глупыми. Мне это нравится, нравится, как я себя при этом чувствую. Будто у нас есть свой тайный смешок. Я у нее тоже под кожей.

Так что, если она вдруг не видела последнее видео на NakedReactions или пропустила все намеки, которые я вчера разбрасывал про свою подработку?

— Куда мы сегодня идем? — спрашивает она на кухне главного дома, босая и, скорее всего, голая под моей толстовкой.

— Пойдем купаться.

И на наших лицах появляется одна и та же слишком широкая улыбка.

Мама звонит, когда мы едем. Я бросаю взгляд на Энни.

— Не против, если отвечу? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

— Конечно нет.

Я включаю громкую связь.

— Привет, ма.

— Привет, Нико. Как ты? Просто решила узнать, как дела.

— Отлично. Дорога проходит на удивление спокойно, — я подмигиваю Энни, и она закатывает глаза. — Я, кстати, еду с Энни Ли. Помнишь ее? — мысленно молюсь, чтобы мама не вспомнила ничего лишнего.

— Здравствуйте, миссис Джаннуцци, — тепло говорит Энни.

— Привет, красавица! — кричит мама. — Это ты заступилась за мою Валентину, когда вы были детьми?

Я смотрю на Энни — она в замешательстве.

— Да, это она, — вставляю я. — Ты тогда врезала Бобби Пинто между ног, когда он толкнул мою младшую сестру во время игры.

Она ухмыляется.

— А, точно. К черту Бобби Пинто.

Мама хохочет в динамиках.

— Вы сейчас где?

— Уже в Дареме. Заезжаем во все старые места.

— Это хорошо, милый. По ресторанам прошлись?

— По большинству, — я снова улыбаюсь Энни.

— А на карьер заедете? — голос у мамы становится тише.

Я постукиваю пальцами по рулю.

— Туда и едем, — наконец отвечаю. Это тоже я решил разделить с Энни.

Энни поворачивается ко мне, уловив перемену в тоне.

— Там очень красиво, Энни, — говорит мама. — Была там?

Энни качает головой, хотя мама ее не видит.

— Нет, не была.

— Там потрясающе, — говорит мама, и у меня сжимается горло от боли в ее голосе. — Последние выходные с Джо. С отцом Нико. Мы провели там весь день, купались, а потом улетели в Нью-Йорк.

Я сильнее сжимаю руль.

— Ох, — тихо говорит Энни. — Я не знала.

— Да, — продолжает мама. — Мы тогда приезжали посмотреть университет на третьем курсе Нико. Джо так гордился его оценками. В лесу только об этом и говорил. Нико станет лучшим учеником выпуска. Наш мальчик. Лучший ученик Стайвесанта. Его ничто не остановит. Ни вещи, ни люди. Он так радовался, что Нико подает документы сюда. Он умер на следующий день после возвращения.

Энни смотрит на меня.

— Мне очень жаль, — наконец говорит она тихим, дрожащим голосом, каким я никогда ее не слышал. — Я правда не знала.

— Все в порядке, — мягче отвечает мама. — Джо бы сегодня очень гордился Нико.

Между ребрами нарастает боль.

— Не гордился бы, — бормочу я.

Энни удивляет меня — тянется и берет мою руку. Переплетает свои пальцы с моими. Я смотрю вниз и вижу сердечко на ее пальце, выглядывающее из моего кулака.

— Гордился бы, — тихо говорит она, только для меня.

Я качаю головой. То, что я зарабатываю тем, что люди платят за просмотр моего голого тела? Сотни тысяч людей? Нет.

— Нико?

— Да, ма?

— Передай ему привет, когда будешь там, хорошо?

У меня щиплет глаза.

— Хорошо, ма.

Мама прочищает горло.

— Ладно, дети. Будьте осторожны. Там нет спасателей. Напиши, когда доберешься до Майами, Нико. Люблю тебя.

— Пока, ма. Люблю тебя.

— До свидания, миссис Джаннуцци.

Через несколько минут я сворачиваю на маленькую стоянку. По выходным здесь обычно полно людей, но сейчас раннее утро среды, и никого нет. Я глубоко вдыхаю и смотрю на Энни.

Она смотрит на меня тем взглядом, от которого обычно плачут.

— Все нормально, милая, — говорю я. — Это было давно. Я все еще скучаю по нему, но уже становится легче. Сейчас со мной все хорошо. У нас все хорошо.

Энни кусает нижнюю губу.

— Когда он умер?

— Что?

— В каком месяце? — шепчет она.

— А. — Я чешу затылок. — В мае, в одиннадцатом классе.

Ее лицо меняется. Она будто сжимается в себе.

— Что? Что случилось?

Энни выходит из машины, хлопает дверью и быстрым шагом уходит в лес.

Энни

Он сделал это не нарочно.

— Энни.

Он не разрушал твою жизнь.

— Энни!

Ты сама ее разрушила.

Я оборачиваюсь и иду к нему, к его теплу, надежности и заботе, к его глазам, полным тревоги. Но в последний момент передумываю. Черт. Я… черт. Я снова отворачиваюсь, наугад нахожу указатель тропы и иду к нему.

— Энни! — его голос прорезает лес, шаги хрустят по сухим листьям и веткам.

Он хватает меня за руку и разворачивает к себе.

— Милая.

Я выдергиваю руку и понимаю, что плачу.

— Поговори со мной, — требует он.

— Нет.

— Черт, поговори со мной, Энни.

— Нет.

Он глубоко вдыхает, его огромная грудь поднимается и опускается. Когда он говорит снова, слышно, как он изо всех сил держит себя в руках.

— Я был бы благодарен, если бы ты не превращала новость о смерти моего отца в что-то про себя, не объяснив, что происходит.

И тут во мне что-то рушится.

— Прости, Нико. — Я вытираю лицо. — Черт, прости. Прости.

Он раскрывает руки.

Я не колеблюсь.

Он обнимает меня, и на этот раз я тоже сжимаю его в ответ. Мы стоим так, переплетенные, среди плохих, искаженных, неверных воспоминаний. Но есть еще его запах — чистое мыло, теплая кожа, — тихий шепот утреннего леса и ровный стук его сердца у меня под щекой.

Наконец я отстраняюсь.

— Мне так жаль твоего папу, Нико.

Нико берет мое лицо в свои большие ладони, во второй раз вытирает слезы под глазами. Его глубокие карие глаза ищут на моем лице источник боли, будто он может все исправить, хотя утешать должна я его.

— Пойдем, — говорит он, опуская руки только затем, чтобы переплести пальцы с моими и повести меня дальше по тропе.