Он не отпускает.

— Что сейчас произошло? — спрашивает он позже, явно давая мне время. Снова.

Я медленно выдыхаю. Переступаю через корень.

— Я не знала.

— Чего? Что папа умер? — Он смотрит на меня сверху вниз. — Откуда тебе было знать? Я никому не рассказывал. Ну, кроме учителей и директора. Просто ушел из школы до конца года. Это как раз во время того проекта по химии, который мы… — Он осекается.

Лицо Нико меняется. Его озаряет понимание.

Я оглядываюсь. Мы стоим у края, будто у конца света. Внизу — огромная сверкающая чаша старого карьера. Глубокая, неподвижная вода. Каменные стены, кольцо зелени по краю, деревья будто охраняют тайну. Тишина гудит, густая и живая.

— Во время проекта по углубленной химии и физике, которые мы делали вместе, — ровно заканчиваю я. — Эти предметы были нужны мне для поступления. Проекты, которые я в итоге делала одна. Я их провалила и завалила весь средний балл за год. А когда я спросила учителей, что с тобой случилось, мне сказали, что ты больше со мной не работаешь. Что ты уже все сдал. Один. И получил высшие оценки.

Я сухо усмехаюсь — без злости, только сожаление и обида. Не на него. Не на мальчишку, который разрушил мою жизнь. На себя. На девчонку, которая сама себе ее разрушила.

— Черт, — хрипло выдыхает он.

— Ты не отвечал на сообщения и звонки, — продолжаю я. — Я даже приходила к тебе домой. — Я качаю головой. — Дверь открыла твоя сестра. Я спросила, вернешься ли ты в школу и сможешь ли помочь мне закончить проекты. Она посмотрела на меня, как на сумасшедшую.

Я замолкаю. В горле сжимается.

— Она сказала, что ты недоступен. Сказала… — Я сглатываю. — Сказала: «Какие еще проекты? Нико это не нужно. Нико…»

Я смотрю на него. Он уже понимает.

— «Нико станет лучшим учеником выпуска. Его ничто не остановит. Ни вещи. Ни люди».

Остальное я не произношу. Тогда я решила, что он меня подставил. Но теперь понимаю: выражение лица его сестры было не злым. Это было лицо горя.

— Остальное ты знаешь, — бормочу я.

В выпускном классе, после того как я почувствовала себя преданной и выброшенной, я выместила все на нем. На идеальном отличнике с идеальной семьей. А после школы все покатилось вниз.

— Я не знаю остального, — мягко говорит он. — Расскажи, Энни. Впусти меня.

Откройся. Я запускаю пальцы в волосы, сжимаю их на макушке, будто могу вырвать стыд с корнем. Я подхожу к самому краю, где солнце ослепительно, жестко, ярко до боли бьется о воду.

И все внутри меня поднимается наружу.

Но мне кажется, дело не в этом. Не в том, что боль невыносима или тишина оглушает, и не в прочей банальной чепухе.

А в том, что он все еще здесь.

Он видел меня в худшем виде — мерзкую, проблемную Энни — и принял это. Может, даже полюбил. Не отшатнулся. Обнял. Сказал, что я — это я. Что я Энни Ли.

И, может быть, захотел частичку этого для себя.

Где-то между Бруклином и Даремом, в кабриолете и старом седане, мой злейший враг вырезал внутри себя место по форме Энни.

И я больше не могу держать остальное в себе. Не теперь.

Потому что Николас «Нико» Джаннуцци, мой самый давний противник, каким-то образом единственный, кому я хочу это отдать.

— В школе я так себя загоняла, что забыла, как дышать, — начинаю я.

Я чувствую, как Нико встает рядом — тихий, надежный страж. Мы стоим плечом к плечу и смотрим на воду.

— Одних отличных оценок было мало. Мало было углубленных классов. Я должна была стать лучшей ученицей выпуска, как ты помнишь. Ученический совет, волонтер года, призовые эссе на темы, которые мне были безразличны, потому что иначе родители бы меня уничтожили.

Он поворачивается ко мне.

— Уничтожили — это как?

Я качаю головой.

— В прямом смысле?

— В том числе, — признаюсь я. — В основном словами. Меня не избивали всерьез, но… по мелочи. Может, дело в культуре, — добавляю я неуверенно, сама не понимая, зачем их защищаю. Но так росли многие из нас.

Он шумно выдыхает.

— Энни… милая. Мне так жаль. Это только в школе?

— С детства было так.

— Какого черта, Энни? А Мэй? Почему?

Я вдыхаю прохладный, горько-красивый воздух леса, чтобы набраться сил.

— Только меня. Не Мэй. Я старалась, чтобы не её. С детства я брала все на себя, чтобы ей не доставалось. Я прикрывала её. Тем, что была громче, умнее. Лучшей. Я не хотела быть лучшей. Я должна была быть лучшей. Я брала на себя все — их внимание и их гнев — лишь бы они оставили Мэй в покое. Я получала пятерки, чтобы именно меня упрекали за четверку с плюсом. Я огрызалась и спорила, чтобы на Мэй лишний раз не смотрели — она была хорошей. Тихой, послушной, идеальной. Я играла на фортепиано и скрипке лучше всех, чтобы Мэй спокойно сидела вторым кларнетом.

— Мне нельзя было быть обычной. Нельзя было отдыхать. Чтобы Мэй могла быть обычной. Чтобы она могла отдыхать. Поэтому я и рвала жилы. — У меня вырывается горький смешок. — И ради чего? Чтобы поступить в Гарвард и стать их блестящим трофеем? — Я качаю головой. — Не поступила. Свалила вину на средний балл. На тебя. Поступила в Нью-Йоркский университет, и как только вырвалась из-под их крыла, переехала в общежитие и развалилась. Ни правил, ни родителей, ни давления? Я одичала.

Мой голос становится тише.

— Я взорвалась. Никакого комендантского часа, никто не дышит в спину, никто не следит. Я тусовалась в лучшем городе для вечеринок. Мало спала, много пила, спала с людьми, которые мне даже не нравились, лишь потому, что они могли что-то дать. — Я качаю головой. — Даже если это была всего лишь смешная история наутро.

Меня накрывает горячий, удушающий стыд, но пальцы Нико касаются моих. Мягко. Намеренно.

— Все мои отношения были сделкой. Внимание в обмен на подтверждение собственной ценности. Секс в обмен на близость. Связи в обмен на статус. Мы использовали друг друга как социальную валюту. И я убеждала себя, что заслужила это — после всего мне положена была своя порция хаоса. Я имела право быть эгоисткой.

— После школы я, конечно, была для родителей сплошным позором. Зато пришла очередь Мэй блистать. Она расцвела. И я так ею гордилась — я и сейчас чертовски ею горжусь — но… Но я продолжала махать кулаками, снова и снова, и мои глупости начали бить по ней. Мы тогда жили вместе в Чайнатауне. Она возвращалась с учебы по программе МВА и заставала меня в своей постели с каким-нибудь случайным типом. Или приходила домой, а меня не было вовсе. Днями. Я не отвечала на звонки. Или она не могла работать, потому что у меня дома толпились люди. В таком духе.

— Она заставила меня вернуться домой, даже если там был ад, потому что мне снова нужна была жесткая структура. Она отправила меня к психотерапевту. Она заставила меня взять себя в руки. Пришла ее очередь присматривать за мной. А потом… — Я шумно выдыхаю.

— Помолвка, — заканчивает за меня Нико.

— Помолвка, — подтверждаю я. — А потом…

— Это.

— И это.

Нико заключает меня в объятия. Во всем этом.

— Спасибо, что рассказала остальное, — тихо говорит он.

Я качаю головой.

— Это не… Кажется, я еще не закончила.

Его руки сжимаются крепче.

Я цепляюсь за него, вдыхая эту горько-красивую смесь худшего врага и спасения, прямо в легкие, в кровь.

— Я либо ничто, Нико, — говорю я, — либо просто чертовски плохой человек.

Меня удивляет, что вслух это звучит проще. , будто уже не так давит на ребра.

Нико прижимает меня сильнее. Его тело обволакивает меня, как броня, будто он хочет сражаться с этой мыслью вместо меня. Но пока молчит.

— Я тебе завидовала — теперь понимаю это. И это ни капли не было твоей виной. Какая же это мерзость. — Я дергаю себя за волосы, а Нико пытается перехватить мои руки. — И знаешь что? Даже когда я вроде выбралась. После помолвки. Я ничего не исправила. Я не стала лучше. Просто… научилась лучше прятаться. Я держу Старую Энни на поводке и надеюсь, что она никого не загрызет. Я… ничего не делаю, ни с кем не вижусь. — Меня уже несет. — Моего имени нигде нет, и… черт, Нико. Меня будто не существует.