— Открой рот, Энни, — шепчет он. — Покажи язык.

Я слушаюсь, тихо постанывая, когда он проводит пальцами по моему вытянутому языку.

— Ты такой вкусный, — говорю я, проглотив.

И взгляд, которым он на меня смотрит, — это уже не дерзость. Это нежность. Почти преданность.

Позади нас раздается всплеск воды.

Нико поправляет на мне купальник и тянет меня за собой в воду.

— Жаль, — шепчет он. — Я хотел еще немного полюбоваться своим творением.

Он целует меня в макушку, берет за руку и плывет со мной к другому берегу.

Нико

Откровенная, сложная, надломленная, потерянная Энни Ли.

Горячая, тесная, влажная, с проколотыми сосками Энни Ли.

Ленивая, расслабленная после секса, довольная Энни Ли.

Моя Энни Ли.

— Ай, — говорит она, и я понимаю, что сжал ее руку слишком сильно на последней фразе.

Мы «греемся как ящерицы», как Энни сказала минуту назад, лежим на большом плоском камне, где спокойно помещаемся вдвоем, в нескольких метрах от места, откуда прыгают в воду.

Мне хочется прижать к себе мою мягкую, потерянную Энни Ли, но она, к удивлению, вовсе не Энни «Обожаю Обниматься» Ли. Зато ей явно нравится, как мы переплетаем пальцы и крутим ими в воздухе над нашими лицами.

— Прости, сладкая, — говорю я Моей Энни Ли, Энни «Теперь Моя» Ли, и что со мной вообще происходит? Куда делась простота? Хотя сложно об этом не думать, если я при первой же возможности пометил ее, как дикое животное.

— Как ты узнал? — спрашивает она.

— Узнал что?

— Или скорее когда ты понял, что я смотрю «NakedReactions»?

Я поворачиваюсь на бок к ней.

— Я видел и слышал, как ты смотрела выпуск в домике у бассейна. Судя по голосам, вместе с какой-то озабоченной компанией в духе «Золотых девочек».

Она смеется, и ее лицо будто заливает солнцем. Шелк ее длинных волос резко контрастирует с грубой поверхностью камня. Свободная, радостная Энни Ли.

— Это мои подруги из библиотеки. Фернанда и Бетти любят пялиться на брутальных поваров в кулинарных шоу, так что я показала им твой канал. Они в восторге. Мы стараемся устраивать совместный просмотр каждого выпуска.

Я с довольством провожу пальцем по багровеющему засосу, который оставил у нее на груди.

— Они знают, что ты пишешь за меня книгу?

Ее лицо чуть тускнеет.

— Нет. Никто не знает. По контракту я не имею права никому говорить.

— Чего загрустила?

Она подбирает слова осторожно, но прежней настороженности уже нет. Внутри я ликую и мысленно бью себя в грудь от гордости.

— Помнишь, я говорила, что меня как будто нет? Что у меня нет голоса? Что я — голос другого человека? Я говорила буквально. Словосочетание «литературный призрак» точнее не придумаешь. Я призрак. Меня не существует. Моего имени нет нигде. Ни на известной работе, ни на том, что люди цитируют. Нигде.

Я сжимаю сосок через ткань ее купальника.

— Вот это — вполне себе что-то.

Теперь, присмотревшись, я вижу, как обе штанги украшений проступают сквозь ткань. Какого черта я раньше этого не заметил?

Она вздыхает — глубоко, довольно.

— Это и правда что-то.

— Если бы ты могла заниматься чем угодно, что бы это было?

— В смысле, кем я мечтала стать, когда вырасту?

— Ну да.

— Писателем. Только не в этой дурацкой версии грустного невидимого Питера Пэна.

Мне хочется зарычать, когда она так о себе говорит. Я кручу ее сосок в наказание.

— Ай! Нико! — она отталкивает мою руку.

— Не смей так о себе говорить, — предупреждаю я.

— Но это правда!

Я сжимаю второй.

Она вскакивает, пытается ускользнуть, но я хватаю ее за руку и тяну обратно. Замечаю, что ее плечи начинают розоветь, и лезу в карман.

— Держи, — говорю я, протягивая флакон с солнцезащитным кремом. — Ты подгораешь. И не в том приятном смысле. До приятного мы еще дойдем.

Энни смотрит на бутылочку так, будто у нее внезапно выросли крылья и хвост. Потом переводит взгляд на меня.

— Ты принес это для меня?

Я пожимаю плечами.

— Ага. На пляже ты сказала, что лучший уход за татуировками — это солнцезащитный крем.

Ее лицо на миг становится непроницаемым.

Но теперь я тот счастливый ублюдок, который научился ее читать.

— Иди сюда, — приказываю я, садясь.

Она не двигается.

— Сядь ко мне на колени и дай мне, черт возьми, позаботиться о тебе, Энни.

Энни ворчит — так мило, как недовольный котенок, — и перебирается ко мне.

— Умница, — шепчу я ей на ухо и жду… да. Мурашки бегут по ее шее, соски снова твердеют под тканью. Моей Энни Ли нравится, когда ее хвалят. И как же мне повезло понять это, когда ее рот был на моем члене?

Впрочем, логично. Если всю юность она пыталась всем угодить и доказать, что она лучшая.

Я выдавливаю крем на ладони и начинаю втирать его ей в плечи и руки. Спускаясь по ее левой руке, большим пальцем натыкаюсь под кожей на что-то продолговатое. Примерно пяти сантиметров длиной и толщиной с светящуюся палочку.

У меня резко кружится голова — кровь отливает из нее и устремляется прямо в член.

— Вот это да, — хриплю я. — У тебя большие неприятности, Энни.

Энни понимает, к чему я прикасаюсь, и вздрагивает.

— Если хочешь, потом, — начинает она и сглатывает. — Ты можешь…

Но договорить она не успевает — моя рука уже в ее волосах, а язык у нее во рту.

Она отстраняется, когда чувствует, как моя ладонь скользит вниз по переду ее купальника.

— Нико, — вздыхает она.

— Что?

— Подумай о детях, — смеется она.

Мозг у меня превращается в помехи, пока мысли носятся по кругу. Детей нет — в этом же смысл импланта. Я собираюсь кончить в Энни, Которая Теперь Моя, Ли. Я могу пометить тебя изнутри. Наполнить, вбить до конца, смотреть, как течет. Ты хочешь детей? Родишь мне детей? Может, вырвать имплант зубами? Что со мной вообще происходит? И следом — у меня что, фетиш на размножение?! И самое тревожное — нет, просто фетиш на то, чтобы залить Энни Ли своим семенем. Значит… да?

Она прочищает горло.

Мой взгляд проясняется.

Энни смотрит на меня с тревогой.

— Там дети купаются, — медленно говорит она.

— Точно, — серьезно киваю я. Встряхиваю головой, отгоняя безумие, и возвращаюсь к своему занятию.

— Ты принес мне крем, потому что я упомянула его несколько недель назад, — бормочет Энни спустя какое-то время.

— Ага. — Я перехожу к ее груди. — Ты, может, не привыкла, что о тебе заботятся, сладкая, но это только потому, что ты раньше не встретила меня.

— Нико, мы выросли вместе.

— Поправка. Тогда ты еще не решила, что я тебе нравлюсь.

— Я тебя ненавижу.

Я снова резко шлепаю ее по клитору, наслаждаясь всхлипом, который вырывается у нее из горла.

— Врешь.

Я не вижу этого, но знаю, что она улыбается. Особенно когда расслабляется в моих руках и позволяет мне, черт возьми, о ней заботиться.

Я вдруг не могу вдохнуть. Воздух тут, на самом Олимпе, чертовски разреженный.

— Ты еще что-нибудь пишешь? — спрашиваю я, когда заканчиваю намазывать кремом всю открытую кожу.

— Мм?

Я целую ее в шею сбоку.

— Для себя пишешь?

— Да, — мурлычет она. — Стихи.

— Что-то из этого публиковалось?

— Нет.

— Дашь почитать?

— Нет.

— Не страшно, — отвечаю я спокойно. — Потом сама прочтешь мне вслух, пока я буду ласкать тебя.

Мы смотрим, как солнце блестит на воде, все так же играя пальцами.

— Значит… литературный призрак, — говорю я. — Почему ты вообще начала?

Энни не отвечает сразу. Чуть меняет положение у меня на коленях.

— Это не было каким-то высоким призванием, — наконец говорит она. — Я не проснулась однажды ночью с мыслью посвятить жизнь мемуарам блогеров, уверенных, что хлорофилл вылечил им депрессию.

Я усмехаюсь.