— Уверена? Звучит поэтично.

Она смеется — тихо и сухо.

— Просто так вышло. Подруге из писательской группы предложили контракт, который ей был не нужен. Она передала его мне. Сказала: «Ты хорошо умеешь звучать как другие». Мне нужны были деньги, а не самиздат стихов, которые никто не читает.

Последнюю фразу она произносит как шутку, но голос в конце чуть пустеет.

Я наклоняю голову, чтобы видеть ее лицо.

— Но ты продолжила.

Она пожимает плечами, не отрывая взгляда от горизонта.

— Это оплачивает счета. И стало легче продавать чужую правду, чем копаться в своей. В этом есть странное облегчение. Если текст провалится — это не твой провал. А если взлетит — можно делать вид, что тебя там не было.

Я молчу.

Через некоторое время она добавляет:

— Проще было прятаться за чужими голосами, чем признать, что мой недостаточно громкий, чтобы что-то значить.

Я придвигаюсь ближе.

— Поздно. Я его уже услышал, и он чертовски красивый, сладкая.

Энни хихикает, и мне хочется разлить этот звук по бутылкам и потом поливать им блины. Она поворачивается боком и уютнее устраивается у меня на коленях. Кажется, она и сама не замечает, как трется щекой о волосы у меня на груди с закрытыми глазами. Может, она просто не любила обниматься, пока не встретила меня.

— Нико, — вдруг говорит она.

— Что, малышка?

— Я умираю от любопытства из-за удивленной утки, — говорит она, тыкая в нее пальцем.

Я улыбаюсь.

— Кряква.

Тело Энни напрягается от досады.

— Уже несколько дней у меня на языке вертится какая-то связь, но я, черт возьми, не могу ее поймать.

— Это кряква, Энни. Кряква с реакцией.

Она поднимает на меня свои невероятные глаза.

— Реакция Майяра.

— Ага.

Пауза.

— Это самое дурацкое, что я слышала в жизни.

Я разражаюсь смехом.

— Это гениально. Это смешно. Тебе нравится.

— Ненавижу.

Я шлепаю ее по бедру сбоку.

— Врешь.

— Ну ладно, — бурчит она наконец.

Мы выехали намного позже, чем я планировал, потому что Энни уснула у меня на руке, пока мы грелись на солнце. Камни впивались мне в зад и затылок, но я и не думал ее тревожить. Теперь нам приходится мчаться без остановок — впереди долгий шестичасовой переезд до Саванны.

У Энни на коленях ноутбук, и последние несколько часов она засыпает меня вопросами.

— Так, — говорит она, не переставая стучать по клавишам, — еще раз объясни разницу между карамелизацией и реакцией Майяра. Только теперь — голосом Нико.

— Понятия не имею, что ты имеешь в виду, — бормочу я. — У меня один голос.

Она фыркает от смеха.

— Я хочу, чтобы в книге звучал настоящий ты. Чтобы это было смешно и сексуально.

Я косо смотрю на нее.

— Ты считаешь меня смешным и сексуальным?

Она игнорирует вопрос.

— В книге должен быть ты. Не версия тебя для издательских встреч. Хочу, чтобы люди читали и слышали, как ты говоришь о жарке на сковороде, будто это прелюдия, а об эмульсии — как о любви от ненависти до страсти.

— Я не сравниваю эмульсию с отношениями от ненависти до любви.

— Ты буквально сказал: «Майонез — чудо сотрудничества и упрямства. Как любые хорошие отношения».

Я задумываюсь.

— Ладно, да, говорил.

Она ухмыляется.

Я тру шею, внезапно чувствуя неловкость.

— Я просто хочу, чтобы это было… честно. Понимаешь? Чтобы дело было не только в технике. Лучшая еда, что я готовил, получалась не из-за точных граммов или температур. А потому что ее ел кто-то, кто мне дорог. Вот это я не хочу потерять.

Пальцы Энни не останавливаются.

— Тогда и не теряй.

Я смотрю на нее. Ее лицо открытое, серьезное, и от этого у меня внутри все сжимается.

— Знаешь, — говорит она, — я прочитала кучу кулинарных книг, пока работала над проектом. И ни разу не чувствовала, что понимаю человека, который ее писал. А эта? Это будет книга о любви. О еде. И о том, что это одно и то же. Ну и немного разврата сверху.

— Разврат там точно будет, — качаю головой я. — Это ответвление моего порноканала, Энни.

— Я знаю, — говорит она. — Но это еще и про химию. Буквальную и образную. Ты и еда. Ты и люди. Ты и… — она осекается и прочищает горло. — В общем. Я просто хочу сделать все правильно.

— Сделаешь, — говорю я, потому что знаю, что это правда. — Серьезно. Все твои поэтичные штуки, которые ты говорила всю дорогу, — вот такой я и хочу видеть нашу книгу.

Она тихо мычит.

— Твою, — наконец говорит она.

— Что?

— Это твоя книга.

Я яростно мотаю головой.

— Черта с два. Наша. Наша книга. И твое имя будет на обложке. Энни Ли — лучший писатель на свете.

— Контракты так не работают, Нико.

— Контракты созданы, чтобы их нарушать.

— Снова мимо, Нико.

К черту. Я начинаю тыкать в экран на панели, листая контакты, пока Энни бормочет:

— Мы с тобой, наверное, худший кошмар издательства «Хоук».

Я нахожу нужный номер и нажимаю вызов.

— Привет, здоровяк. — Голос моего агента Кейт раздается из динамиков.

Энни рядом со мной напрягается.

— Здоровяк, — тихо повторяет она.

Я смотрю на нее краем глаза и расплываюсь в улыбке. Моя Энни Ли ревнует, и это разливается по венам теплой волной удовольствия. Я чувствую себя… желанным.

— Это не то, что ты думаешь, — шепчу я, и она сразу расслабляется.

— Кейт, в контракте с издательством «Хоук» есть пункт, что автор-призрак кулинарной книги должен оставаться анонимным?

Пауза.

— Что?

— Можно добавить настоящее имя призрака как соавтора?

Еще пауза.

— Зачем?

— Потому что я этого хочу. — Я смотрю на Энни, которая непривычно молчит. — Потому что она этого заслуживает. — Я сжимаю ее колено.

— Не знаю, Нико. Надо перечитать контракт.

— Посмотришь для меня, сладкая?

Энни снова напрягается, но Кейт что-то бормочет, подозрительно похожее на «уверенность цисгендерных гетеросексуальных белых мужчин», и Энни прячет улыбку.

— Я посмотрю, Нико. Все?

— Ага. Дай знать, Кейт. Пока.

— Пока.

Оказывается, Энни выглядит еще прекраснее среди горы панцирей и клешней. Как ослепительно красивая диснеевская злодейка, повелевающая морскими тварями. Я завороженно смотрю, как ловко она чистит раков. А когда высасывает сок из их голов, будто совершает древний морской обряд, переданный самим Посейдоном, я вообще теряю дар речи.

— Что? — хмурится она, заметив мой взгляд. За запястье у нее зацепился одинокий усик.

— Ты безумно горячая, — говорю я.

Она закатывает глаза, но уголки губ дергаются. Она берет картофелину с подноса, дует на нее и отправляет в рот с довольным мычанием.

— Расскажи мне про науку «лоу-кантри бойла», — говорит она, слизывая специи с большого пальца.

У меня в голове все перегорает от воспоминаний о том, как ее рот… Я моргаю.

— Нико.

— А? Да.

Она прищуривается.

— Ты вообще слышал, о чем я спросила?

— Да на все, что ты попросишь, хоть до конца жизни, — выпаливаю я. И что, черт возьми, я только что сказал? Что со мной происходит?

У Энни снова этот взгляд перепуганного крольчонка.

— Прости! — почти кричу я, размахивая руками. — Это прозвучало странно. Я не то имел в виду…

— Очевидно, — быстро говорит она, все еще широко раскрыв глаза и кивая слишком энергично.

— Да, очевидно, — подхватываю я. — Я про книгу. На время работы над книгой. В профессиональном смысле.

Она кивает еще активнее.

— Конечно.

Конечно. Никакое не «конечно». Я имел в виду именно на всю жизнь. Я бы позволил ей назвать наших детей в честь моллюсков. Что?! Я прочищаю горло. Еще раз. — О чем ты спрашивала?

Энни моргает.

— Я… не помню.

— Наука «лоу-кантри бойла»! — радостно объявляю я.

Мы оба энергично киваем.

— Так, ладно, — говорю я, подвигаясь ближе и протягивая ей рака, как знак примирения. — Во-первых, классический «лоу-кантри бойл» готовят с креветками, так что это технически не он. Это просто варка раков.