Но то, как он держит меня, заставляет в этом усомниться. Одна рука гладит мои волосы. Другая медленно выводит круги на спине. Спокойно. Ровно.

— Ты не плохой человек, — говорит он, когда чувствует, что я немного успокаиваюсь. Тихо, но твердо. — Ты была ребенком под чудовищным давлением. Слишком много хаоса, слишком мало контроля. Ты делала то, что могла. Ты защищала того, кого любила. А когда она оказалась в безопасности, ты попыталась выровнять уравнение. Просто перегнула в другую сторону. Ты не пустая, Энни. Ты все еще ищешь равновесие.

Господи. Из меня вырывается странный смешок-рыдание.

— Умник доктор Нико.

Но я чувствую, как что-то внутри сдвигается.

Не взрыв, не озарение, не чудо. Просто… что-то. Словно в груди стало мягче и чуть свободнее.

Я делаю вдох. Настоящий, полный. И на выдохе будто отпускаю то, что слишком долго сжимала. Позволяю этому тихо вытечь из меня.

И то, что остается, — не пустота.

Остается тепло. Слабое, но настоящее. Крошечный огонек там, где раньше лежала тяжесть.

— Прости, — выдыхаю я уже с новой силой. Смотрю на него, на доброту в его глазах, и становлюсь еще крепче. — Мне так жаль, Нико, за то, как я с тобой поступала. Ты этого не заслужил. Я этого не заслужила. Прости меня.

Теперь он держит меня на расстоянии вытянутых рук, смотрит так, будто видит заново. Кивает один раз, принимая извинения без слов, но его глаза говорят все. Он прощает. Я, может, и не заслуживаю, потому что я все еще ходячая катастрофа, но

Он снова притягивает меня, уже мягче.

— Ты хорошая, — говорит он почти шепотом. — Ты живая. Ты сильная. Хотя бы это признай. И ты существуешь. Правда существуешь.

Я фыркаю.

— Для кого?

— Для Мэй.

— Ну очевидно, она моя сестра

— И для меня, — перебивает он тихо и медленно.

Я поднимаю на него глаза. Он говорит это с такой серьезностью, что у него сжата челюсть, сведены брови. Но глаза — теплые, карие, до самой души — не отводят взгляда. Держат меня. Удерживают. Оберегают.

— Ты меня не знаешь, — говорю я, пытаясь отмахнуться от этой мысли.

— Думаю, знаю, — отвечает он. — Если уж говорить о призраках — Энни, я тоже был одним. Просто другим.

Я жду.

— Ты рассказала мне свое, — с легкой улыбкой говорит он. — Теперь можешь узнать мое.

Не дав мне сказать ни слова, Нико сбрасывает обувь — звук глухо ударяется о землю в неподвижной тишине. Он медленно стягивает носки, нарочито аккуратно, будто играет роль. Потом начинает пятиться назад, театрально, шаг за шагом, к краю обрыва.

— Что ты?

Он только подмигивает.

А потом с дерзкой, невозможной самоуверенностью заводит руку за спину, хватается за край футболки и одним движением стягивает ее через голову.

У меня перехватывает дыхание так резко, что я даже пошатываюсь.

Эта грудь.

И эта чертова татуировка.

Но его ухмылка — дикая, без раскаяния, дразнящая — говорит обо всем. Это ухмылка человека, который только что проломил стену.

Мое лицо расплывается, будто я больше не могу удерживать эмоции. Будто радость вырывается из меня отовсюду. Из глубины живота поднимается звук — резкий, головокружительный. Чистый, ничем не замутненный восторг срывается с губ — наполовину крик, наполовину смех.

И с этим звуком он делает сальто назад и исчезает за краем обрыва.

Энни

Голова Нико показывается из воды. Он резко мотает ею, стряхивая воду с лица. Его улыбка слепит, как солнечные блики на озере. Он откидывается на спину и лениво держится на воде. Резиновая уточка у него на груди покачивается на волнах, а я смотрю, смотрю и смотрю.

— Ну и чего ты ждешь? — наконец кричит он. — Прыгай сюда и смой с себя все грехи, сладкая.

Из меня снова вырывается нервный смех.

— Ничего себе, — говорю я.

— Вот именно, — соглашается он.

Я сажусь на край скалы и болтаю ногами.

— Ты в этом крещении, значит, за Иисуса?

Он начинает лениво работать ногами, описывая по воде небольшие круги.

— Если сестра Энни захочет так меня называть, когда позже будет кричать, пусть будет так. Но вообще я предпочитаю Нико.

Я снова качаю головой.

— Ничего себе.

Он расплывается в улыбке.

— А как насчет «шеф»?

Нико склоняет голову набок, и в его улыбке появляется недоумение.

— Я вообще-то не совсем шеф, так что вряд ли. Но называй как душе угодно.

Секунду. Он… не знает?

— Нико.

— Мм?

Я встаю.

— Нико.

— Что такое, малышка?

— Ты делаешь кулинарную книгу «NakedReactions». Я сбрасываю кеды и стягиваю носки.

Между его густыми бровями появляется складка.

— Ты попросил издательство «Хоук» найти тебе литературного призрака.

Его толстовка, моя футболка, мои шорты летят на землю.

Улыбка на его лице становится шире — до него доходит.

И, как делала последние несколько месяцев, я заканчиваю ложью.

— Этот призрак — не я.

Я закрываю глаза и прыгаю.

Оказывается, смывать грехи в затопленном карьере — удовольствие ледяное. Легкие сводит, едва я ныряю, но шок, надо признать, бодрит.

Когда я выныриваю, Нико хохочет так, что я боюсь, как бы он не захлебнулся.

— Энни, — выдыхает он сквозь смех, — и говорю это любя: заткнись к черту.

— Ага.

— Да ладно.

— Именно.

— Ничего себе.

— Ничего себе.

Нико запрокидывает голову и снова смеется. Я тоже хихикаю — я что, теперь хихикаю? Наш смех отражается от воды и каменных стен вокруг.

Мы плывем друг к другу, ни о чем не договариваясь, пьяные от правды.

— Привет, шеф, — говорю я, когда между нами остаются считаные сантиметры, колени и пальцы ног сталкиваются под водой.

Он улыбается и это убийственно.

— Привет, Али.

— А. Ли, — улыбаюсь я.

Его смех обволакивает меня, и тепло разливается сквозь холодную воду.

— Я такой чертов дурак.

— Я тоже.

— Ты все это время была на моей стороне, — говорит он тише.

— Да, — говорю я, и в горле встает ком.

— Я тебя знаю.

Я прочищаю горло.

— Я тоже.

Капли на его ресницах блестят. Те, что на его розовых губах, будто шепчут: лизни меня. Я поднимаю взгляд — он смотрит на мой рот так же жадно.

Он встречается со мной глазами. Его кадык дергается, когда он глотает.

— На тебя больно смотреть, ты такая красивая, — начинает он. — Я умираю от желания трогать тебя везде.

Можно ли растаять в ледяной воде?

— И… я жду, когда ты обретешь равновесие, пошлешь к черту сестру Энни и сделаешь первый шаг… — он запинается, будто хочет представить это шуткой, — с величайшим терпением. С самым невероятным терпением в истории вселенной.

— К черту сестру Энни, — отвечаю я сразу. Подвигаюсь ближе и слизываю капли с его губ. — Первый шаг.

Его взгляд темнеет, ухмылка становится острой. Он оглядывается.

— К сожалению, как бы легко это ни выглядело в кино, я не могу целоваться с тобой, держась на воде. Я не настолько хороший пловец.

Смеясь, я плыву к скалам, к отвесной каменной дорожке, по которой, кажется, можно выбраться наверх, но Нико перехватывает меня.

— Сюда, — говорит он и плывет в другую сторону.

Он останавливается у скалы, возле выступающих из воды камней. Верхний плоский и широкий ровно настолько, чтобы он мог выбраться и сесть. И все. Для меня места нет.

— Вообще-то, я тоже долго не протяну, — начинаю я, но он перебивает.

Он подхватывает меня под мышки, выдергивает из воды, усаживает меня верхом себе на бедра и устраивает у себя на коленях.

Теперь мы на одном уровне, его лицо сияет на солнце.

— Привет, Нико, — говорю я, уже задыхаясь.

— Привет, Энни, — отвечает он и притягивает меня за затылок.

На этот раз без прелюдий. Нико большим пальцем нажимает мне на подбородок, заставляя открыть рот, и сразу врывается языком. Он сжимает мои волосы в кулаке, задавая угол, ритм, глубину. Зубы все равно сталкиваются от напора.