— У всех есть паршивые татуировки, — продолжает Том, как будто я вообще ничего не сказала.

— Это отличные татуировки, вообще-то, урод, — отвечаю я чуть тише крика, потому что он уже переходит границы.

— У меня на заднице Мардж Симпсон… — начинает Том.

— Ты сравниваешь мои работы с татуировкой Мардж Симпсон на заднице?!

— Даже у Нико есть позорная татуировка, — говорит он.

— Том… — вмешивается Нико, и это совсем не к месту, потому что последний человек, который мне нужен в роли защитника, — это идеальный красавчик Нико, и у меня окончательно включается режим драки.

— Ну так расскажи нам про свою ужасную татуировку, Нико, — язвлю я. Поехали.

— Нет, — говорит он, и кончики его ушей краснеют, что только сильнее меня подзадоривает, потому что теперь неловко ему.

— Это очень смешно, — заявляет Том, будто кроме него никто не разговаривает, что для него обычное дело.

— Это не… — Нико пытается сказать громче.

И вот мы уже все орем.

— У тебя там на заднице написано «Спортзал, загар, стирка»? — фыркаю я.

— Ой, как оригинально, Энни, — огрызается Нико.

— «Собственность Снуки»?

— Продолжай, милая. — Теперь он весь повернут ко мне, напряженный, злой.

— Тогда, может, Роберт Де Ниро? — бросаю я.

— Тони Сопрано вообще-то, — парирует Нико.

— Вообще-то, — вставляет Том, — у Нико татуировка — это…

— Черт, — перебивает Нико. — У тебя эта палка в заднице застряла ещё четырнадцать лет назад, Энни.

— Тебе только мечтать, чтобы твой член застрял в этой заднице, — мурлычу я.

— Милая, — легко смеется он, — если бы мой член оказался в твоей заднице, ты бы потом всю жизнь об этом мечтала.

Я в шоке. Кто вообще этот тип и куда делся тот пацан, который рыдал навзрыд, когда я забрала у него голографическую карточку с Чаризардом? Я вскакиваю и начинаю двигаться — сделать… что-нибудь, что угодно…

— Куда собралась, красотка? — тянет Нико.

Я резко останавливаюсь и оглядываюсь.

— Простите, это что, действующая съемочная площадка? Ты сейчас скажешь мне улыбнуться?

— Но ты была бы куда красивее, если бы улыбалась.

— А ты был бы куда красивее, если бы закрыл свой брехливый рот, блин…

— Что происходит? — доносится голос Мэй у нас за спиной.

Энни

Мы все замолкаем, когда она подплывает к нам.

— Ничего, — говорю я сладким голосом и быстро сажусь обратно. — Мы все еще обсуждаем вкус «синий». Нико только что сказал, что это единственный вкус ледяного напитка, который его кузен Винни продает из холодильника у конца своей подъездной дорожки.

Нико что-то бурчит себе под нос, но, к счастью, решает держать свои красивые губы на замке.

Мэй смотрит на него.

Я задерживаю дыхание и надеюсь, что мне удалось сменить тему.

Ее глаза загораются, и я с облегчением выдыхаю.

— Энни, — взволнованно говорит она.

Я моргаю.

— Да?

— Нико поедет на свадьбу на машине. Он собирается устроить целое дорожное путешествие за неделю до нее.

Голова Нико резко взлетает вверх.

В ушах вдруг начинает шуметь.

— Правда?

— Тебе стоит поехать с ним!

В наступившей тишине успевают расцвести и погибнуть целые цивилизации. Рождаются империи, происходят перевороты, рушатся союзы. Средневековый бард сочиняет трагическую балладу о боли, сжимающей мне позвоночник. Где-то крошечный крестьянин кидает помидор в гильотину.

Пока Том не разрывает эту тишину смехом.

— Я не думаю, что… — начинаю я.

— Нет, Мэй… — пытается Нико.

Она его игнорирует. Нас обоих.

— Это будет здорово! — настаивает она. — Вы двое сможете пообщаться до свадьбы, — она ухмыляется в мою сторону, — и у тебя пока нет способа туда добраться, Энни.

Черт.

— У Нико уже есть машина и жилье…

— Я не буду делить номер в отеле с…

— Он снял дом. Думаю, там больше одной спальни. — Мэй смотрит на Нико, ожидая подтверждения.

— Это не сработает, Мэй, — осторожно говорит Нико, и кончики его ушей становятся еще краснее.

— Ты можешь скинуться на бензин, Энни. Это все равно меньше трех тысяч, которые ты потратишь на билет на поезд.

— Честно, я бы лучше потратила три миллиона, чем застряла в машине с Джо Пеши на целую неделю, — бормочу я.

Сердце колотится в ушах. Я медленно скатываюсь в панику.

Нико меня слышит.

— Да отвали ты уже с этим, Энни, и слезь с меня из-за моего акцента, — огрызается он. Раздражение прорывается, несмотря на его попытки держать речь под контролем. — Я ни за что не повезу и не стану оплачивать эту чертову катастрофу из сплошных проблем, которая портит жизнь всем вокруг…

— Эй, — перебивает Мэй чуть жестче.

А я, наоборот, застываю в потрясенной тишине.

Из всего, что Нико говорил раньше, только это пробивается сквозь мою защиту и вонзается прямо в грудь. Кажется, ребра сжимаются вокруг раны. Режим бегства включен.

— Не смей так говорить о моей сестре, — тихо предупреждает Мэй.

Она говорит спокойно, но под словами чувствуется редкая, опасная жесткость.

Нико выглядит виноватым. Он проводит ладонями по лицу и опускает руки.

— Мне надо в туалет, — бормочет он, встает и уходит прочь.

Я сглатываю ком в горле. Заталкиваю его обратно вместе со всеми остальными плохими чувствами.

Мэй смотрит не на Нико, а на меня.

— Прости, — шепчет она. — Я думала, что помогаю, и что…

— Это ужасная идея, Мэй, — вклинивается Том.

Мэй чуть отшатывается и будто становится еще меньше.

— Чего? — рычу я. У меня что, зубы стали острее? Я провожу языком по клыкам.

— С ней? — продолжает он. — Мы будем читать клятвы, а она прыгнет на стулья и начнет колотить Нико букетом…

— Только если я сначала не запихну его тебе в глотку, — огрызаюсь я.

— …а потом подожжет весь отель.

— Надеюсь, вместе с тобой, — парирую я.

— …это до смешного глупый план, Мэй…

Я снова поворачиваюсь к Мэй, надеясь…

И замираю.

Выражение ее лица бьет под дых. Этот виноватый изгиб губ, тревожная складка между бровями, попытка стать меньше. Точно такое же лицо было у нее на помолвке. То самое, от которого я всю жизнь пыталась ее защитить.

Это не совсем грусть. И даже не страх. Просто ощущение, что она делает что-то не так. Что она может ошибаться. Что ее может быть недостаточно. Что она может кого-то ранить.

Она не должна это нести. И пока я жива, она не будет.

— Мэй, ты права, — выдавливаю я.

Я снова делаю это — беру тяжесть на себя, пока она не успела ее почувствовать.

— Это идеальное решение проблемы.

Мой голос звучит ровно и холодно. Легкая вежливая улыбка оборачивает слова, как лента вокруг битого стекла.

Губа Тома презрительно кривится.

— Энни… — начинает Мэй.

Моя челюсть сжимается, взгляд мечется между лицом Мэй и удаляющейся спиной Нико.

— Пошел ты, Том. Мэй всегда права, — цежу я.

— Нет…

Я встаю.

— Подожди, — зову я. Черт возьми.

Я начинаю идти, игнорируя протесты Мэй.

— Нико, — выдыхаю я, задыхаясь от усилия пробежать пару метров по песку. Черт, как волейболисты вообще это делают? — Нико! — зову я громче, и он внезапно резко оборачивается.

— Нет, Энни Ли, — говорит он, задвигая свои дурацкие солнечные очки на волосы.

И это, если честно, чересчур, потому что за четырнадцать лет я видела его глаза всего дважды — в темноте или за стеклами очков. А сейчас, на ярком солнце… они пробирают. Чистый, насыщенный карий цвет, ровный и ясный, только по краю темнее ободок. Ни золотых искр, ни ореховых пятен, ни светлее в середине — ничего. Один и тот же чистый карий. Теплый и уверенный. Лужица растопленного шоколада. Готов утащить меня к печальному финалу. Как тех детей у Вилли Вонки.

— Пожалуйста, Нико, — выдавливаю я.

— Энни, я, блин, только приехал и уже чувствую нестерпимое желание держаться от тебя подальше. И ты знаешь, сколько, черт возьми, тащится сюда поезд линии А? Я лучше просижу в нем четыре часа, чем проведу с тобой тридцать минут на пляже в такой чертовски прекрасный день, — кипятится он. — И не говоря уже о том, что за два раза, что мы виделись за четырнадцать лет, мы подожгли бар и распугали всех чаек на пляже своим ором. Как, черт побери, мы осилим три тысячи километров в трех кубометрах машины?