— И сколько сейчас стоят билеты?

— Не переживай об этом, Сливка.

Мэй задумчиво мычит, чуя подвох за километр, несмотря на то что я злоупотребляю ее любимым прозвищем.

— Пожалуйста, просто убедись, что приедешь вовремя к приветственному ужину, — тихо говорит она.

Это ранит. Не потому, что она просит. А потому, что ей вообще приходится просить. Потому что она по-прежнему допускает вероятность, что я все сорву или облажаюсь. Единственное, что она сказала мне после катастрофы на помолвке, было натянутое: «Пожалуйста, больше так не делай». И вот мы здесь. И она не ошибается.

— Конечно я буду на приветственном ужине, Мэй, — говорю я, стараясь звучать увереннее, чем себя чувствую. — Моя сестра-близняшка выходит замуж.

За придурка.

— Я буду рядом с тобой на каждом шагу, — добавляю я, и в этот момент я правда так думаю всей душой.

— Эй, — вдруг резко говорит Том, и мое сердце ухает куда-то в живот. Я что, сказала «придурка» вслух?

— Э-э…

— Эй, — раздается голос у меня за спиной, и сердце продолжает падать, падать и падать, пока не ощущается уже где-то в районе кишечника, словно его сейчас придется из себя выдавить.

Я поднимаю взгляд вправо и во второй раз в жизни оказываюсь в тени Нико Джаннуцци. Но на этот раз — буквально.

Мэй и Том вскакивают, чтобы его обнять, а я будто приросла к песку. В голове лихорадочно перебираю отговорки, чтобы уйти. Я больна? Могу быть больна. Кажется, сейчас везде ходит грипп. Он легко распространяется через… жару. Летнюю жару. Очень заразен летом, когда все на улице, на свежем воздухе.

— Энни, — Нико удостаивает меня вниманием, глядя сверху вниз, а я сижу у его ног, и от того, как звучит мое имя у него во рту, во мне включается все, что отвечает за драку. Только драка, никакого бегства — будто он вытаскивает из меня все гадкое, и мне хочется только одного: сцепиться с ним и расцарапать ему лицо к чертовой матери.

Это звездный час сестры Энни. Ты используешь каждую каплю своей силы, чтобы продолжать сидеть на этом полотенце и не вскарабкаться на его горилльи плечи, не выдрать ему глаза из орбит и не задушить его одними только бедрами, говорит она себе.

— Привет, — выдавливаю я сквозь зубы.

Мэй ухмыляется, явно все еще лелея свою многолетнюю теорию о том, что я тайно влюблена в эту переросшую обезьяну.

Я в ответ натягиваю каменную улыбку.

К счастью, Нико, похоже, чувствует запах моей ярости, какой-то первобытный сигнал тревоги, который несет ветер, поэтому он расстилает свое полотенце как можно дальше от меня — по другую сторону от Тома и Мэй.

Теперь единственный раз за четырнадцать лет, когда я видела этого придурка, был на темной крыше, так что я внезапно благодарна своим солнечным очкам — идеальному прикрытию, чтобы разглядывать его исподтишка.

И это, честно говоря, обидно, потому что выглядит он до неприличия хорошо, почти вызывающе красив. Он всегда был крупным, может, играл в футбол или что-то такое, но теперь он словно оформился и уплотнился, превратился в сплошные крепкие, жесткие линии, и я невольно думаю, как легко он мог бы швырять меня — прошу прощения, футбольный мяч — по полю. Волосы все такие же густые и растрепанные, на лице щетина — небрежная, ленивая, и от этого только сильнее подчеркивается резкая линия челюсти. Одежда выглядит дорогой и сидит на нем отлично. Его солнечные очки — у которых хватает наглости быть дизайнерскими — вопят о непринужденной уверенности, как и почти прозрачная белая льняная рубашка на широких плечах, с рукавами, закатанными ровно настолько, чтобы дразнить видом сильных предплечий. Не могу дождаться, когда он ее снимет.

Энни.

Сестра Энни строго одергивает меня.

Хватит. Я временно соблюдаю воздержание, а не умерла.

— Кто-нибудь хочет есть или пить? — спрашивает Нико, все еще в одежде.

— А что у тебя есть? — интересуется Том.

Нико достает большой коричневый бумажный пакет, снизу пропитанный жиром.

— Картошка фри. Домашняя. Сам только что сделал.

У меня кривится губа.

— Старая, холодная, размякшая картошка. Идеальная еда для пляжа.

Мэй щиплет меня за ногу.

— Тогда не ешь, — говорит он в мою сторону. — Тебе же хуже.

Том берет горсть. Я слышу хруст. Ну и ладно.

— Коктейли? — продолжает Нико.

— Какие взял? — спрашивает Том.

— У него были только пина колада и… — он смотрит на две разные бутылки, — …синий.

— Давай синий.

Я что, слюни пускаю? Я отвлекаюсь, размышляя о невыразимой загадке вкуса под названием «синий».

— А какой вообще вкус у синего? — спрашиваю я всех, потому что я милая и веду себя хорошо.

Том пожимает плечами.

— Он просто… синий, — говорит он, как тот косноязычный придурок, которым и является.

Мэй обожает эту игру — мы играем в нее с детства.

— Это малина?

— Не совсем… Но точно и кислый, и сладкий, — добавляю я.

— Немного цитрусовый.

— Фруктовый.

— Мне кажется, это скорее идея, чем вкус, — вставляет Нико.

— Точно, — смеется Мэй. — Это ощущение.

— Как растаявший фруктовый лед и ностальгия по детству, — говорит Нико, и я в шоке от такой глубины, которая явно глубже надувного лягушатника.

— Как разочарование в боулинге.

— Как ободранные коленки и светлячки.

— Как медленное сползание в пьяное забытье после адской смеси из всего подряд, — бормочу я.

Мэй сжимает мою руку.

— Нико же химик, — говорит она. — Как думаешь, почему синий вкус красит язык в синий? — спрашивает она у него, ловко уводя разговор в сторону, потому что она лучшая сестра во вселенной.

Какой-нибудь телевизионный шеф точно должен был разбирать это в выпуске про химию сладостей.

Нико задумывается. Бормочет что-то вроде «синтетическое органическое соединение» — а может, мне послышалось — кто его разберет, он же неграмотная горилла. В конце концов он пожимает плечами, потому что, конечно, он не знает. Потому что он, видимо, неграмотная горилла-химик.

Том делает несколько больших глотков из бутылки. Я морально готовлюсь к его пьяной версии. Надеюсь, у него сведет мозги от холода.

— Вы рады свадьбе? — спрашивает Нико.

Я пользуюсь моментом, чтобы лечь на полотенце и мысленно отключиться, потому что всего слишком много. Эта плотная обезьяна, этот будущий пьяный идиот, мой летний напиток-слабость и надвигающийся билет на самолет за три тысячи долларов.

— Я схожу в туалет, — слышу я голос Мэй спустя какое-то время. — Сейчас вернусь.

У меня дергается правый глаз. Я пытаюсь собраться.

— Крем от солнца? — спрашивает Том.

— Давай, — говорю я максимально любезно, потому что я ни за что не откажусь от шанса понаблюдать за мучительным выражением лица своего злейшего врага, пока намазываю кремом ноги и грудь.

Том бросает мне бутылку.

— Пит, мой бывший, всегда говорил, что лучший уход за татуировками — это солнцезащитный крем.

А у меня почти все руки и ноги в татуировках, так что я постоянно им пользуюсь.

— Пит, — тянет Том своим мерзким голосом, — это тот тюремный татуировщик или тот наркодилер, или сразу оба?

И вот оно. Мгновенно включается режим драки, особенно потому, что при Мэй он себе такого не позволяет, и я вдруг начинаю понимать, почему люди решаются на крайнее насилие.

Нико даже бросает взгляд на Тома — воплощение беспокойства, густые брови сведены, полные губы поджаты.

— Пошел ты, Том, — бормочу я себе под нос. Говорю тихо, не ору, потому что я веду себя хорошо, даже если Том козел, а мне до ужаса неловко, что идеальный, очевидно успешный Нико все это слышал.

И вообще, Пит был наркодилером, но он еще и всемирно известный татуировщик, и это на самом деле очень красивые татуировки, за которые люди платят тысячи, а я получила их бесплатно, но Том не заслуживает этого знать.

Пит сейчас в тюрьме, но этого тут тоже никто не заслуживает знать.

— Да ладно, не смущайся, сестренка, — начинает Том.

— Я тебе не сестренка, — бормочу я чуть громче.