— Прости меня, — говорю я и мягко целую ее в губы.

— Я знаю, — тихо отвечает она.

— Я облажался.

— Да.

— Боже, мне столько всего хочется тебе сказать, — продолжаю я. — В тот день я принял одно плохое решение. Маленькое. Я промолчал, когда должен был сказать. Я не остановил это.

Она моргает медленно, осторожно.

— И ты считаешь, что это мелочь?

— Нет, — признаю я. — Я лишь о том, что момент был короткий. Даже не четверть часа. Но боль, которую он причинил тебе — нам — была… огромной. И это было страшно. Как один промах, одна секунда страха может сломать что-то такое.

Когда она выдыхает, кажется, этот воздух застрял у нее в груди на недели.

— Ты не сломал это.

— Мне казалось, что сломал, — говорю я. — И я заслужил это ощущение. Я не прикрыл тебе спину, когда это было важно.

Энни утыкается мне в грудь.

— Но в тот момент, когда я подумал, что все разрушил, меня просто выпотрошило. Потому что любовь к тебе сделала меня собой сильнее, чем когда-либо. А потерять тебя было не просто больно — все остальное сразу потеряло смысл, — говорю я ей.

Пауза.

— Ты заставил меня почувствовать себя глупой, — тихо говорит она. — За то, что я поверила: ты можешь быть тем, кто меня не подведет.

— Я знаю, — говорю я, и это правда. — И я это ненавижу. Потому что смелой всегда была ты. Ты позволила себе поверить во что-то. В меня. И я тебя подвел.

— Ты меня не подвел, — она качает головой, почти с улыбкой. — Ты замешкался. Ты испугался. И да, это больно. Но у меня было время подумать. И… кажется, я поняла разницу между тем, кто сдается, и тем, кто борется, чтобы все исправить.

Я смотрю на нее.

— И кто я?

— Второй, — говорит она. — Боже, Нико, ты неграмотная горилла.

Мы молчим мгновение. Я позволяю ей смотреть на меня.

— Ты делаешь меня смелым, — говорю я. — Ты заставляешь меня хотеть быть лучше. Не только для тебя, но и для себя. Я не знал, что могу так любить и при этом оставаться собой.

Она молчит секунду.

— А ты делаешь меня мягче.

Это неожиданно.

— Ты делаешь меня менее резкой, — продолжает она. — Не слабее — просто более осознанной. Рядом с тобой мне хочется… — она прочищает горло. — Хочется замедлиться и начать заботиться о вещах, которые я обычно просто сметаю на ходу. Ты заставляешь меня хотеть чего-то. Настоящего. Не только целей, обид или желания всем что-то доказать. И ты даешь мне ощущение, что мне можно этого хотеть.

Я сглатываю.

— Ты первый человек, которому я доверила себя целиком. Даже те части, которые сестра Энни прячет в коробке с замком и надписью «Слишком много». И каким-то образом ты смотришь на все это и говоришь: еще, пожалуйста.

— Я это серьезно, — говорю я, беря ее за руку, проводя большим пальцем по татуировкам на ее костяшках. Целую каждую. — Каждый раз.

Она кивает.

— Я простила тебя в ту секунду, когда увидела твое имя на титульной странице.

Это накрывает меня, как товарный поезд из облегчения.

— Я понял, что это было единственное, что мешало мне стать для тебя безопасным местом. Мне нужно было сделать себя непробиваемым.

Ее лицо смягчается.

— И ты рассказал маме.

— Она мной гордилась.

Она ухмыляется.

— Я же говорила.

Я сжимаю ее крепко-крепко, чувствуя, как под моими руками двигаются ее ребра.

— Ты всегда права.

— Так что мы тут говорим? Мы оба сложные, немного драматичные, точно хаотичные, но все равно выбираем друг друга?

— Я говорю, что ты делаешь меня сильнее. И умнее. И, если честно, куда более терпимым для окружающих.

— Это еще вопрос, — ухмыляется она.

Я делаю паузу.

— Я хочу быть тем мужчиной, которого ты увидела во мне еще до того, как я сам его разглядел.

Она приподнимает бровь, и я провожу большим пальцем по ее идеальной дуге.

— Хорошо, — говорит она. — Потому что я его люблю. Очень.

Грудная клетка расширяется, а потом будто взрывается конфетти. Я больше не выдерживаю. Беру ее за подбородок и тяну к себе.

Это не идеальный киношный поцелуй. Он неровный и отчаянный. Губы, язык, переплетение, рывки, любовь. Мой нос неловко задевает ее, ее рука неуклюже стукается о мое бедро, прежде чем вцепиться в рубашку. Но ее рот движется так, будто помнит меня. Я стону в поцелуй, обхватываю затылок, словно могу удержать нас здесь навсегда. Сначала мягко. Потом резко. Есть только мы — наша неровная маленькая симфония голода и дома. Я люблю в этом все: всхлип, срывающийся с ее рта, и мой стон облегчения.

Когда мы наконец отстраняемся, она упирается лбом в мой.

— С тобой я больше чувствую себя самой собой, — шепчет она. — Не лучше, не ярче, не другой. Просто больше.

— То же самое, — шепчу я. — Ты тоже заставляешь меня хотеть. И не стыдиться этого.

Еще пауза.

— Безопасно, — произносим мы одновременно, и я смотрю в любовь, светящуюся в ее глазах и отражающую мою.

Она вытирает губы рукавом моей толстовки.

— Ну что. Ты поцелуешь меня еще раз, или это был всего лишь аперитив?

Я смеюсь — громко и неожиданно.

— Ты все еще заноза в моей заднице.

— Роскошная заноза в твоей заднице, — поправляет она, играя бровями. — И это не «нет».

И я целую ее снова. Разумеется. На этот раз дольше. Глубже. Без страха — только огонь.

Когда мы наконец отстраняемся, она наклоняет голову, взгляд ясный и уверенный. Ровный. Спокойный. Надежный.

— Готов? — спрашиваю я.

— К чему?

— К добавке.

Моя идеальная Энни Ли ухмыляется.

— Я чертовски голодна, сладкий.

Семь лет спустя

— Этот грузовик сейчас мордой землю вспашет, — бормочет мне Энни.

— Милая… — пытаюсь я.

— Возьму его грузовую рожу и использую как экскаватор, — продолжает она, глянув на нашу трехлетку.

— Копать! — с жаром соглашается Стелла.

— Милые…

— Судья! — наконец взрывается Энни, вскидывая руки точно так же, как и наша пятилетняя дочь на футбольном поле.

Измученный дедушка, который сегодня подрабатывает тренером, тяжело вздыхает и смотрит на моего крошечного ангела ярости.

— Извините, сэр, — шипит Клео сквозь дыхательные упражнения, которым мы пытались ее научить. Ее грудь то раздувается, то опадает, и вместо успокоения выходит почти гипервентиляция. — Лукас толкнул меня двумя руками три раза подряд, — кипит она, изо всех сил стараясь держать себя в руках. — Вы видели? У вас что, глаза не работают? Это красная карточка. Это три красные карточки.

— Дорогая… — начинает он.

— Я вам не дорогая, — огрызается она.

— Так его, Клео! — орет моя жена, яростно растирая кругами свой округлившийся живот.

— Лицо ему копай! — кричит Стелла и марширует на поле защищать старшую сестру насмерть.

Я подхватываю ее и усаживаю извивающееся тело себе на плечи, по дороге теряя один кроссовок.

— Да чтоб тебя, все трое, отбой, — рявкаю я.

— Мой ботинок, — воет Стелла, указывая на павшего бойца.

— Клео, — тренер пробует снова. — Это не настоящий матч. Это просто тренировка…

— Скажи это Лукасу, — одновременно орут Энни и Клео.

Тренер трет лицо.

— Лукас, — говорит он внуку, — ты можешь, пожалуйста, извиниться?

Лукас пожимает плечами.

— Извини, — бурчит он, без малейшего раскаяния.

— Старайся лучше, парень, — сообщаю я ему в тот самый момент, когда Стелла орет:

— За что извиняешься? — и в волнении дергает меня за волосы.

Лукас пинает траву, потом смотрит на Клео.

— Прости, что толкнул тебя три раза двумя руками.

— Извинения приняты, — через мгновение сопит Клео. Она смотрит на него, а потом ее прекрасные глаза загораются знакомым светом. — Мне скучно. Пойдем за мороженым?

Лукас расплывается в улыбке. Смотрит на дедушку, тот шумно выдыхает и глядит на часы.

— У нас еще десять минут, — говорит он.

Энни складывает ладони рупором.