Я произношу это вслух, и теперь это уже существует вне меня.

Зачем я ему это рассказала? — думаю я. И тут же понимаю, что рада, что рассказала.

Фраза про камень с души звучит избито, но именно так я себя чувствую — здесь, в этом огромном лесу, рядом с этим неприлично красивым мужчиной, который смотрит на меня с искренней заботой. Смотрит так, будто я хрупкая, будто меня нужно беречь, будто я трагически прекрасна. А не гребаный ураган проблем и головная боль. Я улыбаюсь, несмотря на тему разговора, и глубоко выдыхаю.

— Мне стало легче, что я тебе это сказала, — признаюсь я.

Что-то меняется после этих слов. Воздух в этой залитой солнцем поляне густеет, вокруг деревья, цветы, жужжат насекомые. Атмосфера вибрирует, время будто замирает.

Его ответная улыбка мягкая, осторожная, взгляд ленивый, тело расслабленное. И это действует на меня разрушительно — я не могу отвести от него глаз. Когда Нико Джаннуцци стал таким горячим? Это только что случилось? Он вчера купил эту футболку, уже слегка влажную от пота, чтобы она так ложилась на грудь? Которая кажется еще шире, чем пару дней назад, когда я лежала на ней? Она что, выросла, как тесто на расстойке? Мне хочется укусить его за плоть над сердцем. Впиться зубами по-настоящему.

— И что тебя так долго заставляло этим заниматься? — спрашивает он.

Я выныриваю из образа, в котором поклоняюсь венам на его предплечье одним только языком.

— Честно, не знаю.

Про старшую школу я сейчас говорить не готова — это совсем другой поток эмоций, да и он, думаю, не об этом.

Нико делает шаг ко мне.

— Ну должно же было в этом быть что-то приятное.

Я взглядом обвожу изгиб его верхней губы. От этого перехватывает дыхание. Трудно думать.

— Было приятно, — признаю я.

— Что именно? — Он еще ближе.

— Наверное… всплеск адреналина? Потеря контроля, — говорю я, чувствуя, как сердце начинает колотиться все быстрее.

— Да?

Он ищет что-то в моем лице. Я замечаю у него три крошечные родинки на почти безупречной оливковой коже. Одна у левого глаза, другая на правой щеке, третья под правым краем нижней губы.

— То, что это было что-то новое или необычное… — Он делает еще шаг. — …или очень, очень плохая идея, — заканчиваю я. Я уже слышу, как кровь шумит в ушах.

Мы в считаных сантиметрах друг от друга. Затылок упирается в дерево, кора колется, подчеркивая внезапное головокружение. Его глаза — чистые, глубокие карие. Теплые. Надежные. Как растопленный шоколад.

— Импульсивность, — добавляю я шепотом. Громче нельзя — момент слишком хрупкий. — Меня заводит импульсивность. Тот адреналин, что с ней приходит.

В груди и горле нарастает давление. Плечи тяжелеют. Он так близко, что я чувствую тепло его тела сквозь одежду.

— Весело, — выдыхаю я. — Это просто было весело.

Уголок его рта приподнимается, будто он нашел то, что искал. Он наклоняется ко мне.

Но в последний момент отклоняется в сторону. Проводит носом по линии моей челюсти, его дыхание горячо скользит по шее.

— Черт, — выдыхаю я, вцепляясь руками в ствол дерева.

— Ох, милая, — шепчет он мне в ухо, и по коже бегут мурашки. Его дыхание сбивается. — Я вижу, как у тебя пульс бьется, как маленькая птичка. Я тебя еще даже не трогал.

Он опускается ниже, зависает у моего пульса, слегка касается губами, потом едва-едва проводит языком.

Колени подкашиваются.

Он снова поднимается, его губы в миллиметрах от моих, и мы несколько мгновений просто дышим одним воздухом.

Первое прикосновение губ — едва ощутимое. Вопрос.

Второе — уже ответ.

Его губы на моих — мягкие и в то же время уверенные. Настойчивые. Я выдыхаю с облегчением, и это только подталкивает его дальше.

Он целует глубже, и я таю между его телом и деревом.

Рука путается в моих волосах, мягко тянет, по спине бегут искры. Он меняет угол, его язык скользит, изучает, и его вес прижимает меня так же, как тогда у машины, только теперь за моей спиной дерево.

Наконец я добираюсь до его волос, такие мягкие, и запускаю в них пальцы, царапая кожу головы.

Нико тихо стонет. Одна его рука у моей шеи, другая скользит вниз по бедру, и медленно он поднимает мою ногу, прижимая к себе.

Адреналин вспыхивает во мне.

Он прижимается ко мне всем телом.

Я ахаю ему в губы.

Он глухо выдыхает.

На втором толчке мы оба распахиваем глаза. Его лоб упирается в мой, и я смотрю в карие глаза, ставшие расфокусированными, затуманенными.

Мы моргаем.

И вот тогда накатывает отрезвление.

Черт.

Я опускаю ногу.

— Я не рассказала тебе про Сестру Энни, — говорю я в пространство между нашими губами.

Нико Джаннуцци — с растрепанными волосами и припухшими от моих укусов губами — смотрит на меня. Его взгляд проясняется. Он берет мои руки и прижимает их к своей груди, но делает крошечный шаг назад. Я уже скучаю по его теплу.

— После всего этого, после всего, что я тебе рассказала… до свадьбы я Сестра Энни. — Я едва могу перевести дыхание, будто только что пробежала спринт. — Я не собираюсь создавать никому проблем. Я не позволю себе ничего. Ничего веселого, нового или необычного. Никаких плохих решений. И импульсивных тоже. Никаких наркотиков, никакого алкоголя.

Мне приходится сглотнуть перед следующими словами.

— Никакого секса, — выдавливаю я, даже украдкой глядя на заметный бугор под тканью его шорт. — Я уже пару раз сорвалась, и…

И что дальше?

Нико все еще держит мои руки в своих. Он прочищает горло.

— Ты этого хочешь? — спрашивает он хрипло.

— Мне это нужно, — слабо говорю я, без всякой уверенности. — Особенно с кем-то… ну, с кем-то вроде тебя.

Он напрягается, его пальцы сжимают мои крепче.

— И кто же я?

Мой школьный враг? Источник всех подростковых тревог? Мой заклятый враг? Ярлыки крутятся в голове, но уже не звучат так убедительно.

— Тот, кто… плохая идея, — выбираю я и сразу жалею об этом.

Что-то вспыхивает в его глазах — понимание, смирение, может быть, боль — и исчезает. Он словно принимает решение. Опускает взгляд на мои руки, проводит большими пальцами по татуировкам на пальцах с чем-то похожим на нежность и сожаление.

Наконец он отпускает меня и отступает, и в ушах будто хлопает от того, как лопается наш волшебный лесной пузырь.

— Да, — говорит он, все еще всматриваясь в мое лицо. — Это чертовски плохая идея.

Он криво улыбается, будто ему все равно, и уходит с поляны, ни разу не оглянувшись.

К черту Сестру Энни.

Нико

— Сестра Энни похожа на религиозную чертову фанатичку, — говорю я Энни «Плохая Идея, Зато Отлично Целуется» Ли в машине.

— В этом и смысл, — тихо отвечает она.

Энни права — мы с ней? Это чертовски плохая идея. Энни Сложная с большой буквы и движется совсем не туда, куда мне стоит идти, если я хочу упростить жизнь.

И с ее стороны Сестре Энни, пожалуй, не стоит спать с приукрашенной версией порнозвезды. Это и есть определение Чертовски Плохой Идеи.

Она права во всем этом.

Но кое в чем, по-моему, она ошибается.

— Я понимаю отказ от секса, наркотиков и алкоголя, — говорю я, — но отказываться от веселья — это же полный бред. Отказываться от всего нового и необычного — будто не ты живешь жизнь, а она живет тебя.

Энни больше на меня не смотрит, уже полчаса пялится в окно. — Мне нужно так жить, пока я не буду полностью уверена, что ничего не испорчу. Я просто еще не нашла равновесие.

— И как ты его найдешь, если забилась в пещеру? По-моему, это тоже не слишком здорово.

— Ты видел, что было в ресторане. Эта дрянь сама меня находит. Если я сижу дома, не найдет, — цедит она сквозь зубы.

— Значит, Сестра Энни на самом деле монах.

Она пожимает плечами, все тело напряжено.

— Так жить нельзя, Энни. И мне кажется, ты сама себе роешь яму.

— Ты просто хочешь снова кому-то присунуть, — бормочет она. Ее стены снова на месте. Она опять в панцире. Но не в панцире Нико, потому что моя толстовка валяется на заднем сиденье.