Почему сегодня все меня проверяют?

— Ты ее не знаешь, — предупреждаю я.

Он не спорит. Просто пожимает плечами.

— Ты тоже неделю назад не знал.

Справедливо. И все же нет.

— Извини, — бормочет он.

Я киваю.

Между нами повисает долгая пауза.

Он допивает и ставит бокал на стойку. Потом поворачивается ко мне.

— Думаешь, можно построить что-то настоящее с таким хаосом? — спрашивает он с искренним интересом.

Я пожимаю плечами.

— Думаю, все сложно. Вопрос только в том, стоит ли с этим разбираться.

Он медленно кивает.

— Хм.

Я смотрю, как Энни собирает цветочные композиции, складывает их в коробки и при этом хвалит организатора свадьбы за отличный вечер. И прихожу к выводу.

— Может, — говорю я скорее себе, чем ему, — стабильность — это не тишина и покой. Это остаться. Выбрать кого-то. Снова и снова, даже когда трудно. Особенно когда трудно.

Чарли отводит взгляд.

— Красивая мысль.

— Это не мысль, — тверже говорю я. — Это план.

Пока неуверенный, но все же.

Он медленно моргает.

— Значит, ты серьезно.

— А ты несешь чушь.

Он смеется. По-настоящему. Усталый, но благодарный смех. Поднимает бокал, взгляд чуть проясняется.

— Тогда за анархию, — говорит он.

Я чокаюсь с ним.

— И за людей, рядом с которыми она становится домом.

Дом. Место, где я в безопасности, под защитой и без страха. Я глубоко вдыхаю и из этой новой точки, куда меня привела Энни, из этой анархичной крепости, в которую она меня впустила, решаю, что, возможно… стоит рискнуть.

— Слушай, — говорю я, неловко ерзая на стуле. — Я ведь так и не сказал спасибо.

Он приподнимает бровь.

— За что?

— За совет про Харлот, — признаюсь я, почесывая затылок. — Ты сказал, у меня получится. Ты был прав.

Его бровь приподнимается еще выше.

— Ты правда это сделал?

Я киваю.

— Да. Аспирантура не приносила денег, мама тяжело заболела, счета росли, аренда была высокой — мне пришлось. Но оказалось… у меня хорошо получалось. Я стал нормально зарабатывать. Никому не рассказывал. И до сих пор не рассказываю.

Чарли тихо свистит, с уважением.

— Вот черт. Значит, я ушел раньше, чем ты развернулся по-крупному. Круто, мужик. Горжусь тобой.

Я коротко смеюсь, удивляясь волне облегчения внутри. Даже не знаю, чего ждал. Осуждения? Насмешки? Но это же Чарли. Очень, очень известный порноактер.

— Ты когда-нибудь жалел? — спрашиваю я.

Чарли не отвечает сразу. Просто катает пустой бокал между ладонями, глядя на Мэй через весь зал.

— Да, — наконец говорит он. — Но не по той причине, о которой ты думаешь. — Он качает головой. — Энни знает?

— Энни — единственный человек, кому я рассказал, — отвечаю я после паузы. — Она даже не дрогнула. Сказала, что мне нечего стыдиться своих выборов. Наоборот, ими можно гордиться.

Чарли медленно кивает.

— Хорошая женщина, мужик.

У меня в груди разливается тепло. Не только любовь, но и что-то тише, острее. Разрешение. Не меняться, а остаться собой и расти вокруг того, что я раньше прятал.

— Да, — соглашаюсь я. — Такая и есть.

Он смотрит на меня внимательнее, уже трезвее.

— Тогда в чем проблема?

На это мне требуется время.

— Потому что гордиться чем-то — значит признать, что это важно, — наконец говорю я. — А если это важно, то это не просто эпизод. Это… часть меня.

Чарли дает этим словам повиснуть в воздухе. Потом хлопает меня по спине сильнее, чем нужно.

— Поздравляю, — говорит он. — Ты официально на стадии эмоциональной наготы. Она куда страшнее обычной.

Я фыркаю со смехом.

— Еще бы.

— Расскажешь кому-нибудь еще?

— Может быть.

Он ухмыляется.

— Начни с малого. Например, с мамы.

Я морщусь.

— Господи.

— Она тебя любит. Все будет нормально.

— А ты бы спокойно это воспринял?

— Черта с два, — весело отвечает он. — Но я и не мама. Я всего лишь порноактер, который случайно уговорил аспиранта тоже им стать.

Я перехватываю ее в коридоре у туалетов и прижимаю к стене.

— Привет.

— Привет.

— Хочешь пойти ко мне в номер? — шепчу я ей прямо в губы.

Все ее тело вздрагивает.

— Хочу, но я обещала Мэй, что останусь с ней сегодня. Она спит у меня, потому что Том в хлам.

Я стону так громко, что взъерошиваю волосы у нее на макушке.

— Ладно.

Она смотрит на меня снизу вверх, почти застенчиво.

— И мне кажется, нам правда стоит провести ночь порознь. Хорошо все обдумать.

— Я уже все обдумал, Энни.

Она теребит пуговицы на моей рубашке. Я замечаю, что она замазала мои засосы косметикой, и это почему-то злит меня сильнее, чем должно.

— А вдруг ты ошибаешься? — тихо спрашивает она. Хрупкая Энни Ли.

Я выдыхаю.

— Вот как есть, милая. Я т…ты мне нравишься. Очень нравишься, — решаю я, что это достаточно безопасная формулировка для Напуганной Энни Ли, В Которую Ты Умудрился Влюбиться За Неделю. — И думаю, я тебе тоже нравлюсь, просто ты не знаешь, что делать с этими странными, теплыми чувствами. Но мы всегда будем разбираться вместе. И я снова и снова буду доказывать тебе, что я не ошибся.

Какая-то крошечная часть ее расслабляется, но лицо не меняется.

— Прошла всего неделя, Нико, — и я понимаю, о чем она.

Не важно.

Я буду за это бороться, и начну прямо сегодня.

— Прошли месяцы, Али, — мягко напоминаю я. — И даже так — это лишь крошечная часть всей нашей жизни.

Энни моргает, как сова.

— Энни.

Мы оглядываемся мне за плечо. Это ее отец. Он что-то говорит по-кантонски.

Когда я снова смотрю на Энни, она уже спряталась за своим колючим силовым полем. И черт, это пугает, как быстро это произошло.

— Мне надо отвезти родителей домой, — бормочет она. — После свадьбы, ладно? Поговорим.

— Энни, милая.

Она приподнимается и быстро целует меня в губы.

— Потом.

И уходит.

Оставляя меня и заставляя… действительно все обдумать.

Энни

Мы с Мэй лежим под одеялом на моей огромной кровати, едим Поки и смотрим реалити-шоу, где все орут друг на друга.

— Готова поговорить об этом? — спрашивает она, когда в одного из участников летит кусок хлеба.

Я стону.

Она раскрывает руку, и я без раздумий прижимаюсь к ее боку, как в детстве. Та же близость, тот же покой, только проблем больше и закуски вкуснее.

— Я не знаю, как это сделать, — бормочу я ей в плечо.

— Сделать что?

— Не облажаться, — признаюсь я.

Она не давит. Просто гладит меня по руке длинными ровными движениями, которые отточила еще в детстве. Она делала так, когда я сходила с ума после очередной взбучки — когда кричала на маму, что та жестока, когда брала на себя вину за разбитую вазу Мэй или пропавшее домашнее задание, потому что я умела выдерживать наказание лучше нее.

— Я не умею быть в отношениях, которые уже не катятся к катастрофе, — шепчу я. — Я умею только врезаться. Не удерживать.

Мэй молчит, и я понимаю, что она слушает по-настоящему.

— Он мне нравится, — говорю я и выдыхаю. — Очень. Очень. Очень нравится.

Мэй приподнимает бровь.

Я ее игнорирую, потому что она и так все понимает.

— И прошло — что, неделя? — продолжаю я. Про месяцы с Али и Шефом я не упоминаю. — Это смешно. Даже по моим меркам смешно. А это о многом говорит.

Мэй тихо мычит, но остается спокойной. Она всегда спокойная.

Я продолжаю, потому что если остановлюсь, не решусь снова.

— Во мне что-то орет, что это опять один из моих нелепых, саморазрушительных выборов. Что я снова делаю то же самое — прыгаю в драму, потому что мне скучно или грустно, или одиноко. Что я выбрала горячего парня со странной работой и классным сексом, потому что решила, что это будет хорошая история. Или потому что мне нравится хаос.